Читать онлайн «Очерки истории цивилизации». Страница 189

В Италии возникла «Nuove Musiche» («Новая музыка»). Люлли (1632–1687), по словам сэра У.-Х. Хэдоу, «наиболее важен в историческом смысле не только благодаря драматической мощи его мелодии, но и благодаря высокой точности его фразировки». С ним можно сравнить итальянца Монтеверди (1567–1643). В этот период музыка начала функционировать в широком масштабе.

«Мессы XVI в. были написаны для церковных хоров, мадригалы XVII столетия — для круга друзей за обеденным столом; и только в конце XVII в. лютнисты и верджинелисты начали вводить в исполнительское искусство понятие виртуозности… Значительные улучшения в органном деле дали целую плеяду великих исполнителей: Булл и Филипс у англичан, Свелинк у нидерландцев, Фрескобальди в Риме, Фробергер в Вене, Букстехуде в Любеке, которым восхищался Бах… Вместе с этим происходит развитие клавишных… Не менее важным было появление и запоздалое признание скрипки и ее разновидностей. Начиная со времен семей великих мастеров инструментов Тигрфенбрюкеров и Амати в первой половине XVI в. понадобилось почти сто лет для ее общественного признания; еще в 1676 году лютнист Мейс яростно нападал на «воющие скрипки» и защищал более тихий и ровный звук ее предшественницы виолы. Но ее более широкий диапазон, живость, большая психологическая мощь и экспрессия проявились гораздо позже… В Италии, на своей родине, она получила признание как единственный инструмент, который может соперничать с человеческим голосом».[84]

Известно, что в течение некоторого времени выступление вокалистов в итальянской опере и восхищение ими сдерживали развитие музыки; певцы XVII в., и особенно мужские сопрано, пользовались почти такой же вульгарной и громкой славой, что и современные звезды кино, однако этот период дал также глубокую и прекрасную музыку Алессандро Скарлатти (1660–1725), предвестника Моцарта. В Англии период застоя во времена Республики сменился вспышкой бурной музыкальной деятельности, кульминацией которой был Перселл (ок. 1659–1695). В Германии мелкие королевские дворы и городские оркестры являли собой бесчисленные центры музыкальной активности, и в 1685 году в Саксонии родились И.-С. Бах (ум. в 1750) и Гендель (ум. в 1759), которые подняли немецкую музыку до такого высокого уровня, что она сохраняла свое верховенство еще в течение полутора столетий.

Палестрина, явившийся воплощением наивысших музыкальных достижений в предыдущий период, выглядит по сравнению с ними как существо из другого мира. Он был признанным мастером хоральной музыки в дни, предшествовавшие периоду инструментальных достижений. Вслед за Бахом и Генделем пришло целое созвездие других композиторов: Гайдн (1732–1809), Моцарт (1756–1791), Бетховен (1770–1827). Они выделяются как звезды наибольшей величины.

Современная музыка хлынула широким и могучим потоком. Поток этот не ослабевает и в наши дни. Здесь мы можем лишь назвать имена композиторов; позднее, в одном из следующих разделов, мы дадим несколько сжатых обобщений о музыке в XIX столетии и в наши дни. В XVII и XVIII вв. музыка была привилегией узкого круга образованных людей при королевских и княжеских дворах, людей, которые могли организовывать представления, людей в городах, достаточно больших, чтобы там были залы для опер и концертов. В то время когда развивались эти новые формы, крестьянин и рабочий Западной Европы XVII и XVIII вв. слышал все меньше и меньше музыки. Народное пение находилось в упадке и, казалось, было предано забвению. Несколько популярных песен, несколько гимнов — вот и все, что доставалось общей массе людей в смысле музыкальной жизни. Возможно, что религиозное возрождение тех дней частично обязано высвобождению сдерживаемого порыва к пению. Только в наше время, с его широким развитием механических методов воспроизведения музыки, музыка усовершенствованная, развитая и многообразная возвращается в повседневную жизнь, а Бах и Бетховен становятся частью общей культуры человечества.

Живопись и архитектура этого периода, как и его музыка, отражают социальные условия своего времени. Это — время фрагментации идей и власти, и изобразительное искусство уже не руководствуется соображениями цели и достоинства. Религиозные темы отходят на второй план, а там, где они затрагиваются, — они затрагиваются как одни из звеньев в цепи повествования, а не как значительные и впечатляющие события. Аллегория и символические изображения приходят в упадок. Художник рисует только для того, чтобы отразить видимое, а не воплотить идею или отразить суть события. Картины повседневности сменяют героическое и высокое — точно так же, как реалистический роман пришел на смену эпосу и фантастическому героическому роману.

Двумя самыми выдающимися мастерами живописи XVII в. являются Веласкес (1599–1660). и Рембрандт (1606–1669). Может сложиться впечатление, что на жизнь они взирали равнодушно, за исключением тех моментов, когда она давала им большую или меньшую возможность отразить прекрасное — в атмосфере, свете, вещественности. При загнивающем Испанском дворе Веласкес рисовал Пап и королей без всякой лести, а карликов и калек без отвращения. В работах этих выдающихся мастеров, предтеч современной живописи, аналитическое и буквальное изображение предметов сменяется широкой передачей впечатления, сосредоточенностью на единстве впечатления за счет всех второстепенных деталей. Ранее, в более организованной жизни прошлого, картина была свидетелем, проповедью, льстецом, приукрашиванием; теперь же, в очень многих случаях, она стала вещью в себе, существующей ради себя. Картины вывешивались просто как картины — собранные в галереи.

Энергично развивался такой вид живописи, как пейзаж, а также жанровая живопись. Обнаженную натуру рисовали нежно и с восхищением, а во Франции Ватто (1684–1721), Фрагонар (1732–1806) и другие забавляли и ублажали знать изысканным прославлением деревенской жизни. В этих картинах нашли отражение признаки растущего сообщества уверенных в своем будущем, зажиточных и вполне жизнерадостных людей, любящих жизнь и близко знакомых с ее бедами и радостями.

Елизаветинский период в Англии не дал такого энтузиазма в искусстве ваяния, который можно было бы сравнить с его литературной и музыкальной деятельностью. Англия ввозила своих художников и архитекторов из-за рубежа. Но в XVII и XVIII вв. накопившиеся ресурсы и богатство страны, которая ранее была на задворках европейской цивилизации, создали благоприятные условия для изобразительного искусства, и в XVIII в. появились такие английские художники, как Рейнолдс (1723–1792), Гейнсборо (1727–1788) и Ромни, которые могли выдержать сравнение с любыми современными им художниками.

Этот период монархий и дворянства был также исключительно благоприятным для развития определенных видов архитектуры. Процессы, начавшиеся еще в XVI столетии, теперь все более набирали ход. Повсюду монархи строили и перестраивали дворцы, а дворянство и мелкопоместная знать разрушали свои замки и заменяли их красивыми зданиями. Городской дом планировался уже в более крупных размерах. Церковная архитектура была в упадке, муниципальное строительство занимало второстепенное положение.

В архитектуре этого периода, как во всех иных аспектах, тон задавал процветающий индивидуалист. В Англии пожар 1666 года, уничтоживший большую часть Лондона, предоставил печальную возможность сэру Кристоферу Рену, с его собором Святого Павла, а также теми лондонскими церквями, которые он создал, стать кульминационной точкой в истории британской архитектуры. Он послал в Америку чертежи для сельских особняков, которые там возводились, и его своеобразный талант отразился, таким образом, и на раннем американском строительстве.

Иниго Джонс (1573–1652) был второй крупной фигурой среди английских архитекторов XVII в. А его Банкетный зал — часть неоконченного дворца в Уайтхолле — знакомит каждого посетителя Лондона с его творчеством. Оба эти архитектора, как, собственно, и все английские, французские и немецкие архитекторы того периода, работали по все еще актуальным и развивающимся схемам итальянского Возрождения, и многие из наилучших зданий в этих странах были созданы итальянцами. Постепенно, к концу XVIII в., свободное и естественное развитие ренессансной архитектуры было остановлено наплывом классического педантства. Непрерывное накопление классических знаний в школах Западной Европы проявилось в растущей тенденции к имитации греческих и древнеримских моделей. Что когда-то было стимулом, превращалось теперь в привычный и отупляющий наркотик.

Банки, церкви, музеи изысканно оформлялись, как афинские храмы, и даже террасы домов имели колоннады. Однако наихудшие проявления этой омертвляющей тенденции имели место в XIX в., за пределами рассматриваемого периода.

Мы уже показали, как идея всемирного правления и содружества человечества впервые вошла в мировую политику, проследили, как неспособность христианских церквей поддержать и укрепить эти идеи своего основателя привела к упадку морали в политических делах, возврату к эгоизму и отсутствию веры. Мы видели, как макиавеллиевская монархия противопоставила себя духу братства во Христе и как макиавеллиевские монархии в большей части Европы переросли в абсолютистские и парламентские монархии XVII и XVIII вв. Но разум и воображение человека работают неустанно, и под пятой великих монархов постепенно создавался, словно сплетаемая сеть, комплекс понятий и традиций, которые овладевали человеческими умами: концепция международной политики как предмета сделок не между правителями, но между, в своем роде, бессмертными сущностями — между Державами.