Читать онлайн «Очерки истории цивилизации». Страница 120

Большинство полемистов со стороны тринитариев, а в основном сохранились именно их сочинения, обвиняют своих оппонентов, и, по всей видимости, не без оснований, в мотивах низменных и не имеющих отношения непосредственно к доктрине. Но делается это таким образом, что благородство их собственных побуждений также вызывает сомнения. Ария, к примеру, обвиняют, что он стал на сторону еретиков потому, что его не назначили епископом Александрии. Эта борьба мнений перемежалась бунтами, отлучениями от церкви, ссылками, пока ей не был положен конец вмешательством властей.

Все эти тонкости в определении природы Божественного оказались самым тесным образом переплетены с политикой и начинавшим усиливаться сепаратизмом провинций. Даже жены, которые хотели досадить своим мужьям, дельцы, поссорившиеся с конкурентами, — и те стремились придать скандалу видимость противостояния на почве религии. Большинство варваров, вторгшихся на территорию Империи, были арианами — вероятно, их простодушная натура плохо усваивала хитросплетения учения тринитариев.

Легче всего скептически посмеяться над этими диспутами. Но даже если нам кажется, что эти попытки досконально определить, как Бог соотносится с самим собой, самонадеянны и просто чудовищны с интеллектуальной и нравственной точек зрения, мы вынуждены признать, что под этими утонченными догматическими формулировками зачастую лежало искреннее стремление к истине, пускай и неверно понятой. Обе стороны дали подлинных мучеников. А рвение, которое они вкладывали в эту полемику, пусть оно зачастую проявлялось не лучшим образом, превратило христианские секты в энергичных пропагандистов и учителей. И тот факт, что история христианства IV и V вв. состоит по большей части из этих неприглядных противоречий, не должен заслонять от нас того, что дух Иисуса продолжал жить и облагораживал многие сердца христиан. Текст Евангелий, пусть он и подвергся переделке в этот период, не был уничтожен, и Иисус из Назарета в своем неподдельном величии продолжал учить с евангельских страниц. Эти противоречия не помешали всем христианам выступить единым фронтом против гладиаторских боев и против унизительного поклонения идолам и божественному цезарю.

В той степени, в какой христианство отвергало божественность цезаря и имперские институты, его следует расценивать как движение мятежное и разрушительное, и таким оно воспринималось большинством императоров до Константина Великого. Оно столкнулось с открытой враждебностью и, наконец, систематическими попытками подавить его. Деций (195–251) был первым императором, который организовал официальные гонения на христиан, а великой эрой мучеников было время Диоклетиана (303 и последующие годы). Гонения Диоклетиана были, несомненно, кульминацией борьбы старой идеи бога-имератора против уже мощной и многочисленной организации, отвергавшей его божественность. Диоклетиан реорганизовал монархию в сторону крайнего абсолютизма, отменив последние пережитки республиканских институтов. Он был первым императором, полностью окружившим себя благоговейным этикетом восточного монарха. Логика этого шага требовала от него полного истребления той системы, которая открыто отвергала его. Пробным камнем для христиан стало требование их гонителей принести жертву императору.

«Хотя Диоклетиан, по-прежнему не склонный к пролитию крови, сдерживал ярость Галерия,[43] предлагавшего, чтобы каждого, кто откажется совершить жертвоприношение, немедля бы сожгли живьем, — наказания, наложенные на упрямых христиан, можно было полагать достаточно суровыми и действенными. Постановили их церкви во всех провинциях Империи разрушить до основания и выносить смертный приговор всем, кто дерзнет проводить тайные собрания с целью совершения религиозных обрядов. Философы, которые теперь приняли на себя неблагодарную роль направлять слепое рвение гонителей, взялись усердно изучать природу и дух христианской религии. И так как им стало известно, что умозрительное учение этой веры излагалось в писаниях пророков, евангелистов и апостолов, они, вероятнее всего, предложили властям, чтобы епископы и пресвитеры передали все свои священные книги в руки магистратов, которым было приказано, под страхом самой суровой кары, сжигать их у всех на виду торжественным образом. Тем же указом имущество церкви было сразу же конфисковано и по частям продано с торгов, поступило в имперскую казну, было даровано городам и корпорациям или же присвоено ненасытными царедворцами. После таких действенных мер, принятых, чтобы искоренить веру и истребить руководство христиан, сочли необходимым подвергнуть самым нестерпимым лишениям тех упрямцев, которые и далее будут отвергать религию природы, Рима и своих предков. Людям незнатного происхождения, как было объявлено, отказывалось во всяких почестях и общественном положении, рабов навсегда лишали надежд на свободу, и все христиане как один объявлялись вне закона. Судьям повелели заслушивать и разбирать все дела, направленные против христиан, самим же христианам возбранялось жаловаться в судах на какие-либо притеснения, которым они подвергались… Но этот указ, едва он был вывешен на самом видном месте в Никомедии, сразу же оказался сорван руками одного христианина, выражавшего при этом самыми грубыми словами свое презрение, равно как и отвращение к таким нечестивым и деспотичным правителям. Подобное преступление, даже по самым мягким законам, приравнивалось к государственной измене и каралось смертью, а если его совершил человек образованный и с положением, то это только усугубляло его вину. Он был сожжен или, скорее, изжарен на медленном огне, а его палачи, усердствовавшие в том, чтобы поквитаться с ним за оскорбление, нанесенное императорам, испробовали все жесточайшие пытки. Но им не удалось ни сломить его самообладания, ни даже согнать с его лица спокойную и вызывающую улыбку, которая, несмотря на предсмертную агонию, оставалась на его лице».[44]

Так со смерти этого неизвестного мученика начались великие гонения. Но, как указывает Гиббон, можно сомневаться, насколько жестоки они были на самом деле. Он определяет общее число жертв этих гонений примерно в две тысячи человек, противопоставляя его множеству христиан, замученных их же собратьями-христианами в эпоху Реформации. Гиббон питал сильные предубеждения в отношении христиан, и в данном случае он, видимо, склонен преуменьшать их стойкость и страдания. Во многих провинциях исполнение этого указа, несомненно, встречало серьезное сопротивление. Но охота за копиями Святого Писания, а также систематическое разрушение христианских церквей все-таки имели место. Были пытки и казни, как и тюрьмы, переполненные христианскими епископами и пресвитерами. Не следует забывать, что христианская община к тому времени уже составляла весьма значительную часть населения и что многие влиятельные чиновники, обязанные проводить в жизнь императорский указ, сами принадлежали к вере, объявленной вне закона.

Галерий, управлявший восточными провинциями, был в числе ярых гонителей, но под конец, на смертном одре (311), и ему стала очевидна безрезультатность его атаки на такое многочисленное сообщество и он издал новый указ о веротерпимости, суть которого Гиббон излагает следующим образом:

«Среди важных забот, коими мы были поглощены, усердствуя ради блага и сохранности Империи, нашим намерением было исправить и восстановить естественный порядок, соответственно закону и заведенным у римлян обычаям. В особенности мы стремились обратить на путь истины и природы христианское поверье, дерзнувшее отвергать религию и обычаи, установленные отцами. Самонадеянно презирая законы и обыкновения древности, они измыслили для себя нелепые правила и воззрения, повинуясь лишь своим прихотям, собрав самое разнородное общество со всех краев Империи. Указы были изданы нами, чтобы принудить их к поклонению богам, но эти христиане предпочли подвергнуть себя опасности и гонениям. Многие из них приняли смерть, но остались еще упорствующие в своих нечестивых заблуждениях, лишившие себя возможности отправления религиозных обрядов со всем сообществом. Мы намерены распространить и на этих несчастных блага нашего общеизвестного милосердия. Мы позволяем христианам, таким образом, свободно исповедовать свои взгляды и собираться в своих молельнях, не опасаясь нашего неудовольствия, предполагая, что они всегда будут сохранять должное почтение к установившимся законам и властям. Другим предписанием мы ставим в известность о нашем решении судей и магистраты, и мы ожидаем, что такое снисхождение позволит христианам возносить молитвы божеству, которому они поклоняются, для спокойствия и процветания нашего, их собственного и Республики».