Читать онлайн «История Востока. Том 1». Страница 71

Сосуществуя на протяжении веков рядом с античной Европой и активно контактируя с Римской империей, втягиваясь постепенно в орбиту ее хозяйственно-культурного влияния, германцы не могли не воспринять кое-чего из античного наследия. В результате та система отношений, которая возникла в Европе после падения Рима на смешанной германо-романской основе и со временем стала именоваться феодализмом, не была уже стопроцентно традиционно-восточной. Суть отличий сводилась к тому, что в раннем европейском феодализме укоренились и продолжали существовать, даже развиваться многие структурно существенные черты и признаки европейской античности. И хотя частично эти признаки были отсеяны христианством, сам факт христианизации феодальной Европы тоже немало значил с точки зрения преемственности структуры. Практически, как о том не раз писали специалисты, шел процесс синтеза классической античной и варварской германской (восточной по типу) структур. В этом синтезе со временем все большую силу набирали элементы античной структуры с ее приматом частнособственнического производства.

Почему строй жизни средневековой Европы и вообще постантичный этап европейской истории стал со временем именоваться феодальным? Феод – наследственное владение аристократа, вассала правителя протогосударства или раннего государства. Это нечто очень близкое к раннечжоуским уделам в Китае. Система феодов (или уделов), игравшая немалую роль в молодых государствах, в периоды политической раздробленности (а в раннесредневековой Европе это было едва ли не постоянной нормой, что не было характерно для Востока с его явственной тенденцией к централизации), не просто выходила на авансцену политической жизни, но и определяла многие ее основные параметры. Ей сопутствовали тесно связанные с ней институты – иерархия и вассалитет, междоусобицы и местничество, рыцарская этика, сословное чванство и т.п. Все эти институты важны для характеристики системы в целом. Поэтому, когда в позднем европейском средневековье они стали исчезать или замещаться централизованным абсолютизмом, то это по сути означало дефеодализацию средневековой Европы.

Итак, перед нами период от ранних феодов до дефеодализации – период феодализма, как он уже достаточно давно именовался. Марксизм придал привычному термину, как упоминалось, новое содержание, поставив вопрос о феодальном способе производства и феодальной формации в средневековой Европе. Феодализм стал восприниматься представителями различных историографических и идеологических направлений по-разному с точки зрения сущности явления (акцент на социально-политический феномен или социально-экономические отношения), хотя подчас одни и те же авторы, в том числе марксисты, включая самого Маркса, использовали этот термин и в том, и в другом смысле, в зависимости от контекста.

Таким образом, феодализм как явление был осознан в европейской историографии. Европейский феодализм совпал по времени с периодом средневековья и на протяжении веков заметно эволюционировал. Феодальная Европа постепенно все более ощутимо отрывалась от ее восточных корней и сближалась с возрождавшимся античным способом производства (апогей этого процесса – период Возрождения), что было особенно заметно в городах, где заново складывалось многие элементы гражданского общества. Как известно, это сыграло свою роль в процессе дефеодализации. В связи со сказанным встает законный вопрос: а был ли подобного типа этап феодализма где-либо еще, кроме Европы? Иными словами, можно ли и правильно ли говорить о «феодализме на Востоке» или «восточном феодализме»?

Вопрос может показаться наивным: хорошо известно, что понятие «феодализм» широко, подчас даже безбрежно используется применительно к неевропейским обществам – более того, чаще всего даже преимущественно по отношению к ним: ведь они сравнительно отсталы, стало быть, у них мешают развитию именно «пережитки феодализма», «феодальные порядки» и т.п. Но отнесемся к проблеме так, как она того заслуживает с точки зрения серьезного академического анализа, учитывая прежде всего традиционную приверженность отечественной историографии XX в. к анализу в привычных категориях марксизма.

Сам Маркс не использовал или почти не использовал термина «феодализм» для характеристики восточных обществ и никогда не применял его для социально-экономической характеристики этих обществ, для обозначения формации на Востоке. Но ведь после него в полном соответствии с пятичленной истматовской схемой формаций это стало нормой: средневековый Восток – феодальный Восток, а как же иначе? Именно в безудержном использовании «феодальной» терминологии (отношения, пережитки и т.п.) как раз и виделось многим то самое единство всемирно-исторического процесса, ради которого следовало принести в жертву все остальное. Конечно, подчас делались оговорки в том смысле, что «восточный феодализм» отличается некоторыми существенными особенностями. Но при всем том он все-таки именно феодализм, а не что-либо иное. Почему же?

Причины есть. И дело не только в том, чтобы силой втиснуть Восток в выработанную на европейском материале схему формаций, хотя такую силу нельзя было недооценивать. Уже говорилось, что существует явственная генетическо-структурная близость между раннеевропейским феодализмом и традиционным Востоком, особенно на начальных ступенях процесса политогенеза. Можно также еще раз напомнить, что социально-политические институты европейского феодализма принципиально не были чужды и Востоку, как древнему, так и средневековому, особенно в периоды политической децентрализации. Правда, как только на смену раздробленности приходила централизация, на смену феодализму шла дефеодализация. Но ведь так же было и в позднесредневековой Европе с ее тенденцией к абсолютизму! В чем же разница? Почему же в Европе феодализм, по Марксу, формация, а вне ее – нет?

Разница есть, причем очень большая, принципиальная. Феодализм как социально-политический феномен, как система институтов, тесно связан именно с политической раздробленностью – как в Европе, так и вне ее. Преодоление раздробленности означает дефеодализацию. Иными словами, в принципе феодализм в этом его первоначальном смысле мог появляться и исчезать, после чего возникать вновь, как то и бывало в истории ряда стран Востока, будь то Древний Египет или Китай. Но если так, то феодализм подобного типа невозможно отождествлять с марксистской формацией как определенным историческим и социально-экономическим этапом развития общества.

Европейский феодализм в принципе был таким же, как на Востоке. Он тоже пришел к концу, к дефеодализации, когда на смену политической раздробленности пришла централизация. Но в конкретных условиях истории Европы этот цикл – от начала феодализации до дефеодализации – хронологически почти точно вклинился в промежуток между античностью и капитализмом. Поэтому-то здесь феодализм как система феодов с легкостью был отождествлен истматом с феодализмом как формацией, формационно (а не только хронологически) отделившей европейскую древность от нового времени. Оставляя в стороне вопрос о проблеме марксистских формаций, в принципе следует заметить, что вне Европы подобного совпадения нигде и никогда не было. Роль господствующей и единственно известной структуры формационного (если уж последовательно использовать истматовскую терминологию) типа там играло всесильное государство, а феодализм временами выходил то в одном, то в другом регионе на передний план лишь в упомянутой уже форме системы уделов, совокупности социально-политических институтов децентрализованной структуры.

Так правомерно ли употреблять термин «феодализм» применительно к средневековому Востоку? По строгому смыслу теории Маркса – решительно нет. Но одно дело строгий смысл теории и совсем другое – сложившаяся практика. Не только в марксистской, но и во всей мировой историографии термин «феодализм» употребляется очень часто и в весьма расширительном смысле. Словом «феодализм» обычно именуют не только периоды политической раздробленности, но вообще весь докапиталистический этап истории (стоит напомнить в этой связи, что термином «рабовладение» применительно к древности как историческому периоду немарксистская историография вообще не оперирует). Такое расширительное использование слова превращает его в некую условность, в приемлемое и даже удобное для всех обозначение того общества, того периода истории, который предшествовал капиталистическому. Практически в немарксистской историографии «феодализм» – это другое обозначение понятия «традиционный Восток», едва ли не синонимичное ему. Но в том-то и дело, что это отождествление приемлемо и не вызывает споров лишь в немарксистской историографии, где не существует понятия «феодализм» в качестве формации. И совсем иначе обстоит дело в марксистской историографии, где слово «феодализм» преимущественно используется в смысле формации.