Читать онлайн «Эпоха рыцарства». Страница 95

В отличие от тех, кто жил внутри своих иммунитетов и свобод и подчинялся только своей собственной юрисдикции, общественный контакт с такими крупными монастырями сводился к выплате ренты, десятин других служб их чиновниками и бейлифам, к аккуратно выверенному с точки зрения иерархии гостеприимству, предлагаемому им путешественникам различного социального происхождения, и к раздаче кусков мяса, которое раздатчики милостыни осуществляли у ворот монастыря. Их владения – включавшие большинство самых крупных пригодных для жилья помещений в округе – также иногда использовались для проведения парламентских сессий; зал капитула в Вестминстерском аббатстве являлся обычным местом заседания рыцарей и горожан Общин. В Глостере монахи вынуждены были освободить свое помещение и разместиться в палатках в саду, когда здесь проходили заседания парламента; другое заседание, назначенное в Кембридже, было проведено в приорстве Варнуэл, прямо рядом с городом.

В середине XIV века в Англии насчитывалось около 700 монастырей, коллегий каноников и женских обителей. Они располагались вниз по иерархической лестнице от великих и древних бенедектинских обителей подобно Крайст Черч в Кентербери, Редингу, Гластонбери, и Сент-Олбанс, включавшим около 60 или 90 монахов, до небольших обителей всего с четырьмя или пятью отшельниками. Еще столетие назад самыми крупными монастырями являлись цистерцианские обители, чьи монахи в белых рясах и их мирские братья или conversi жили и работали вместе, чтобы возделывать одинокие долы и вересковые пустоши севера и запада. Риво когда-то давал приют ста сорока монахам и 600 conversi; Фаунтинс примерно трети от этого количества[341]. Но хотя их здания были теперь гораздо больше, место мирских братьев было занято теперь наемными работниками и арендаторами, и бенедектинские учреждения возвратили свое былое лидерство. В то время как они также показывали небольшое сокращение в численности, богатство их было чрезмерным. Со своих маноров, ректорств и подношений к мощам святых Крайст Черч в Кентербери владел доходом в 3000 фунтов в год – таким доходом обладали тогда только самые могущественные графы, а по своей покупательской способности сегодня эту сумму можно сравнить с 150000 фунтов. Под управлением великого приора Томаса Чиллендена, который руководил аббатством в конце века, его доходы возросли до 4000 фунтов в год. До Брюсовских разорительных набегов на север Дареское аббатство получало такой же доход, хотя долгие и разорительные шотландские войны сократили его до половины. Хотя право мертвой руки регулировало поток наследства, который ранее угрожал подорвать феодальную систему королевства, под давлением растущих цен монастыри все еще управлялись тем, чтобы приумножить свое богатство, в основном путем обращения за разрешениями на строительство соответствующих церквей. Наводнения, засухи, ящур, повреждение посевов[342], большое количество путешественников и гостей, эпидемии и войны – все это использовалось как повод; после битвы при Невиллз Кроссе аббаты Исби и Эглестона получили дополнительное ректорство на том основании, что английская армия самовольно расквартировалась в аббатствах и использовала из запасы, «оставив их лишенными пропитания».

Монахи являлись членами исключительно замкнутого самовоспроизводящегося общества. Подчиненные правилам своих Орденов, и, за исключением редких случаев, когда их церковь подчинялась епископу, они избирали своего собственного главу и принимали в свои привилегированные ряды только тех, кого сами одобряли. Аббат или председательствующий приор крупного монастыря являлся пэром королевства, заседая подобно барону, в силу ценности земель своей обители, в парламенте. В некоторых экспериментальных собраниях Эдуарда I, частично состоявших из глав церковных обителей, более половины этих глав представляли цистерцианцев и премонстрантов в связи с их интересами в шерстяной торговле. Ко времени вступления на престол его внука большая часть белого духовенства перестала принимать участие в таких ассамблеях, а количество аббатов было стандартизировано около 30; вместе с епископами они все еще немного превосходили в количестве светских лордов, хотя их политическое влияние быстро сходило на нет. Кроме приора монастыря Св. Иоанна Иерусалимского и двух аббатов августинских обителей, Уолтема и Сайренсестера, – последний цистерцианский монастырь, Болье, перестал приглашаться в парламент после 1340 года – все они являлись представителями черного духовенства. Среди них, в дополнение к представителям крупных обителей, находились аббаты Питерборо, Колчестера, Абингдона, Глостера, Ившема, Рамси, Мальмсбери, Кройленда, Св. Марии Йоркской и Св. Августина Кентерберийского, а также приор Ковентри, чья церковь представляла собой объединенный престол или cathedra епископа Личфилдского. Почти все носили митры, пожалованные им папой или могущественными аббатами[343].

Эти сановники жили в царских палатах, развлекали князей за своим столом и, подобно епископам, имели парки, конюшни и сельские поместья, куда время от времени приглашались наиболее уважаемые члены капитула, чтобы восстановить свои силы, отдыхая и занимаясь спортом. В Сент-Олбанс аббат обедал на помосте, находившемся на высоте 15 ступеней от пола, в то время как монахи, прислуживавшие ему, пели молитвы на каждой пятой ступени. Аббат монастыря Св. Августина в Кентербери имели капеллана, сенешаля, гофмаршала, резчика, официанта, булочника, шталмейстера и раздатчика милостыни, а также полдюжины других слуг. При этом иногда такие могущественные люди, которые в силу положения своей обители обладали статусом лорда, жили в строгом аскетизме и благочестии, постясь, поднимаясь на полуночную молитву, спя на жестком покаянном ложе и нося жесткую рясу из конского волоса под своими великолепными одеждами, подобно Ричарду Уолингфордскому, сыну кузнеца, ставшему аббатом Сент-Олбанс в тридцать один и умершему молодым от проказы, и Томасу де ла Мару, который правил этой обителью почти полстолетия и выстроил ее замечательные ворота и Королевскую залу. Обогащать архитектурное наследие своей обители было обычным делом аббата XIV века; Симон Ленгем Вестминстерский, последний монах, который стал архиепископом Кентерберийским, обогатил аббатство хорами и большей частью современного нефа.

Эпоха монастырских святых ушла; теперь в монастырских кругах поклонялись высокопоставленному, остроумному светскому человеку, который хорошо сочетал отшельнические христианские добродетели с умелым соблюдением интересов своей обители. В хронике Найтона находим следующую картинку: Уильям Клаунский из августинского аббатства Св. Марии в Мидоус, графство Лестер. Друг как Генриха Ланкастерского, так и Эдуарда III, он управлял своим аббатством 45 лет, сильно приумножив его благосостояние.

«Он был любителем мира и спокойствия, исправителем ссор и упущений... добрым и любезным по отношению к тем, кто служил у него, и людям низших сословий, невыразимо дружелюбным к могущественным людям и магнатам королевства... В его дни было построено две церкви... приобретено два манора, так же, как ренты и другие владения. Он также получил хартию от короля для себя и своих преемников, освобождающую их от посещения парламента... К этому доброму аббату Уильяму Господь являл такую милость в глазах всех людей, как лордов, так и других, что вряд ли можно было бы найти такого человека, который отказал бы ему в его просьбе. В таких хороших отношениях находился он с нашим господином королем, что в шутку попросил его пожаловать ему право на ярмарку для покупки и продажи гончих и охотничьих собак всех сортов. Король-то думал, что он говорит серьезно, и такое право ему пожаловал; но он не настаивал на этом деле. В охоте на зайца он был признан самым выдающимся и искусным посреди всех лордов королевства, так что сам король и его сын принц Эдуард, а также многие другие лорды королевства ежегодно приглашали его поохотиться в свое удовольствие. Несмотря на эго, он часто говорил в узком кругу, что единственная причина, почему он находит удовольствие в таких презренных занятиях, так это из вежливости к лордам, чтобы лучше ладить с ними и в деловых вопросах всегда иметь их на своей стороне»[344].

За исключением нескольких удаленных приорств и обителей, где монахи со склонностью к одиночеству желали уединиться, и нескольких картузианских обителей – Ордена отшельников, где все еще превалировали старые строгие правила и монастырское безмолвие, и чьим девизом было «неисправляем, потому что неиспорчен», монахи больше не являлись людьми, посвятившими себя аскетизму, но они представляли собой хорошо устроившихся членов богатого холостяцкого братства, гордящегося своими корпоративными традициями и сокровищами и исключительно ревниво относящимися к своим правам. И хотя их жизнь большей частью была благопристойной и размеренной, но очень редко аскетичной. В теории, вегетарианская диета, молчание во время еды и строгие посты все еще были предписаны правилами; на практике, «скудная диета» из мяса и лакомств, еще недавно разрешенная только заболевшим монахам, стала частью нормального монастырского рациона, хотя, чтобы избежать осквернения столовой, приемы пищи по «мясным дням» обычно проходили в гостевой зале или в монастырской столовой, предназначенной для госпиталя. Стол богатого, хорошо оснащенного монастыря походил на стол любого оксфордского или кембриджского колледжа в XIX веке, ставшего синонимом хорошей еды и напитков. Монахи больше не работали руками; в небольшом приорстве Байстера двадцать пять прислужников работали на одиннадцать каноников. В более крупных обителях количество слуг превышало количество братии примерно три к одному. В Дареме прислуга приора, одетая в светло-зеленую и голубую ливреи, включала дворецкого, виночерпия, лакеев, пажей, конюхов, садовников, прачек и даже шута[345]. Не вели также теперь монахи и уединенную жизнь. В крупных обителях, с большим количеством маноров и удаленных поместий, было достаточно поводов и возможностей для путешествий для любого брата со способностями к ведению дел. Ленгленд описал их следующим образом: