Читать онлайн «Эпоха рыцарства». Страница 92

Именно таким образом большая часть богатств, которая была предназначена для исцеления страждущих, – главной задачи церкви, – была приспособлена к другим нуждам[323]. К концу царствования Эдуарда I около пятой части церквей страны находилось в таком владении. Тогда как около трети их дохода доходило до приходских священников, а так как предполагалось, что держатель паствы должен посвящать две трети своей десятины содержанию алтаря и помощи беднякам прихода, то как приходская беднота, так и церковные постройки, обычно находились в пренебрежении. Лишенный большой десятины, викарий склонялся к тому, чтобы выбивать из своих прихожан «малую» десятину – а именно она сильнее всего била по крепостным крестьянам и мелким землевладельцам – и тратить слишком много времени на обработку своего приходского участка земли и уходом за скотиной. Озабоченность простого приходского духовенства сельскохозяйственными делами постоянно отмечается в записях епископского двора того времени. Во время посещения архидьякона служка одной девонширской церкви жаловался, что викарий, хотя и во многих отношениях достойный человек, держит свою скотину на церковном дворе – «отчего он ужасно затоптан и сильно загажен» – присваивает церковный лес для строительства своей фермы и варит свой солод и хранит свое зерно в нефе церкви, «отчего его слуги, входя и выходя, открывают дверь и, во время бури, врывается ветер и обыкновенно срывает с церкви крышу»[324].

При этом существовала определенная компенсация. Для простого селянина церковь представлялась человеком из его класса, привыкшего с детства к тем же сельскохозяйственным занятиям и образу жизни, как и он сам. Хотя он, может быть, и не был способен толковать латинские проповеди и службы, он пел наизусть у алтаря, и хотя у него, возможно, и были некоторые трудности при посвящении в сан, чтобы удовлетворить епископские требования, но он владел необходимыми средствами или гарантиями, «титулом» как это называлось, чтобы предотвратить наложение повинностей на диоцез, ибо он понимал проблемы тех, для кого совершал богослужения. В рыночных городках и нескольких наиболее богатых сельских приходах приходским священником мог быть влиятельный человек, подобно чосеровскому пастору из Трамплингтона, который дал за своей дочерью – а по правилам, у него вообще не должно было быть детей – приданое, когда она выходила замуж за мельника. Обычно он был сыном мелкого фригольдера или отпущенного на волю виллана – ибо крепостной не мог вступить в ряды Церкви до тех пор, пока не получал вольную от своего лорда – со средним доходом в наиболее процветающих восточных графствах в 10 или 11 фунтов в год, что равно примерно той же сумме, но в неделю, по современным меркам. В некоторых случаях его заработок исчислялся только 3 или 4 фунтами в год, не более чем доход крестьянина с двенадцати акров возделываемой земли. Его симпатии и интересы совпадали с симпатиями и интересами прихожан, даже если его бедность иногда приводила к спорам о том, какие взносы они должны были платить, или втягивала их в наиболее нелюбимую форму приходского отлучения от Церкви, «отлучение за десятину».

Реформаторам нравственности, подобно великому проповеднику доктору Райпону из Дарема, или знаменитым философам и университетским докторам подобно Роджеру Бэкону из Оксфорда, такой бедный сельский пастор казался немногим лучше «дикой скотины», который, погрузившись в подсчеты зерна и приплода скота, едва может изложить какой-либо канон веры и пригоден только для «бормотания заутренних и месс». Своими прихожанами он наделялся мистическими способностями, на которые полагались их надежды на награду или страх наказания после окончания своей тяжелой короткой жизни на бренной земле. Когда при звучании святого колокола он стоял перед алтарем и вел мессу, осуществляя посредством своего сана таинственное превращение хлеба и вина в плоть и кровь Христову, он казался представителем почти иного мира. А когда приходила смерть и он торопился к постели умирающего с фонарем и колоколом, святой водой для окропления, маслом для помазания и дароносицей, в которой хранились святые дары, от него и его способности даровать отпущения грехов и осуществить таинство последнего помазания зависела готовность мечущейся и одинокой души пройти через спасение или вечные муки.

Страх гнева Церкви, который мог оставить грешника без исповеди и брошенного в пучину вечных мук, был очень хорошо знаком средневековому христианину. Его жизнь была короткой и ненадежной, смерть постоянно маячила перед глазами. Он знал, как жестока может оказаться природа и его собрат – человек; какие разрушительные силы сокрыты в них. К боли и страданиям этого мира воображение его языческих предков добавляло страх еще больших страданий по ту сторону могилы; древние языческие боги продолжали жить с ним, но под новыми именами. Его ум был охвачен мыслями о демонах, которые «летают в воздухе, как пылинки на солнце», о дьявольских искушениях, которые могут появиться в любой момент в любой личине, человека или животного – обезьяны, женщины, Паука, собаки, ведьмы, даже епископа на кафедре – и ввести его в какой-нибудь фатальный грех, который мог лишить его надежды на спасение. Эти страхи усугублялись картинами на стенах каждой церкви: преисподняя, в которой плавились грешники, где были «огонь и сера», «ядовитые черви и змеи» и черти со сверкающими глазами и фальшивым хохотом, поворачивавшие своих жертв вилами в горящей смоле в вечной пытке. «Некоторые будут гореть, – так начиналась одна из средневековых проповедей, – в пылающем огне, который в десять раз горячее, чем любой другой костер в мире; некоторые будут висеть за шею, а бесчисленное количество чертей будет выдирать их члены и жалить их тела тлеющими головнями... Там будут мухи, сосущие их плоть, а их одежда будет состоять из червей... И повсюду будут слышны рыки чертей, плач и скрежет зубов и вопли проклятых, кричащих: „Ура, ура, ура, как великолепно в этой темноте!”»[325]

Все это необычайно усиливало власть священника над своей паствой. Научившись понимать немного по-латыни, именно он являлся единственным толкователем библейской истории и иудейских и христианских истин, зафиксированных в этом труде, – единственном, к которому во времена, когда все книги должны были переписываться от руки и были сказочно дорогими[326], имели доступ только наиболее образованные представители духовенства и мирян. Именно он или его клерк или прислужник обучали деревенских детей основам веры, символу веры, заповедям, катехизису и латинским молитвам Pater Noster и Ave Maria на хорах, которые часто служили помещением для школы и находились над церковным крыльцом, они соединяли мужа и жену у дверей церкви на глазах всей общины, они принимали раз в год, обычно на Пасху, исповедь каждого прихожанина в исповедальне, после чего давали совет и если были удовлетворены искренним раскаянием, то даровали отпущение грехов. Были и другие случаи, когда под звон колоколов с деревенской колокольни он стоял перед своей конгрегацией, чтобы зачесть ужасный приговор об отлучении от церкви, изгоняя отлученного из лона церкви при помощи книги и свечи, когда он задувал слабоколеблющееся пламя и бросал огарок в конце своей анафемы на землю[327].

Каждое великое событие в жизни бедняка, все, что возвышало его над животным и наделяло красотой или смыслом, сосредотачивалось вокруг приходской церкви. Здесь каждое воскресенье и по важным праздникам, составлявшим тридцать или сорок дней в году, которые являлись его выходными и поводом для пирушек и постов, он слушал, с благоговением и обнаженной головой, «благословенное бормотание Мессы» и принимал участие в обрядовых драмах и процессиях, которые часто рассказывали непросвещенным людям евангельские истории – на Сретенье зажженные свечи обносились вокруг церкви, в среду на первой неделе великого поста происходила раздача и благословение золы, в Пост вешали постный покров перед алтарем, на Вербное Воскресенье раздавали вербные ветви, в Страстную Пятницу в темной церкви происходила сцена пресмыкания перед Крестом, на Пасху – триумфальный крестный ход в полном церковном облачении и с хоругвями, под колокольный звон и пение священных гимнов о Воскрешении Христа выносилось Тело Христово и Крест, от Гроба Господня, где они лежали со Страстной Пятницы к главному алтарю. На Троицын День со стропил церкви посреди облаков фимиама выпускался голубь, на праздник Тела Христова – появившегося в XIV веке в честь Истинного Присутствия[328] – вся община находилась в коленопреклоненном состоянии в церкви и на деревенских улицах, пока мимо них шла процессия с Причастием – Телом Христовым. Накануне Вознесения пастор благословлял поля, на Праздник Урожая[329] он представлял хлеб, символизировавший первые сборы, к алтарю, в Новогодний день он обводил своих прихожан вокруг яблоневых садов, чтобы благословить плоды приближающегося лета.