Читать онлайн «История Византийской Империи. Том 3». Страница 83

/Месяцеслов (Менологий) Василия, составляющий одну из драгоценнейших рукописей Ватикана (Соd. gr. 1613), по всей вероятности, попал в руки иностранной колонии, жившей в Константинополе во время расхищения города в 1204 г. В XIV в. он принадлежал Варфоломею Дэиакомо из Генуи, а потом в XV в. был собственностью Сфорцы, миланского герцога. В XVI в. рукопись находилась во владении фамилии Сфондрато, один из коих, Николо, был кардиналом и потом папой под именем Григория XIV (1590). В 1615 г. знаменитый кодекс был подарен папе Павлу V, вследствие чего ему была обеспечена сохранность и доступность для ученых исследований на будущее время. В 1727 г. последовало издание Менологий кардиналом Альбани (24), а в нынешнем столетии появилось превосходное фототипическое издание этого несравненного памятника византийского искусства (25), которое позволяет благодаря исчерпывающему комментарию, сопутствующему изданию, составить об нем полное представление.

Кодекс состоит из 217 листов пергамента и принадлежит ко времени царя Василия. Цену кодексу сообщают миниатюры, редкие по тщательности исполнения и разнообразия. В настоящее время нельзя больше колебаться относительно принадлежности кодекса именно времени Василия II главнейше потому, что в нем есть несколько святых, живших уже после Василия I. Нельзя с такой же положительностью думать, что в этом Менологий сохранился именно тот [107]/

Важные события, происходившие на окраинах империи, необходимо отвлекавшие наше внимание к перифериям, не позволяли ознакомиться с ближайшей обстановкой, в какой происходило царствование Льва. Как ни мало зависели внешние события от личной воли царя, тем не менее нельзя не признать, что Лев Мудрый своим личным характером, своими личными склонностями и привязанностями наложил известный отпечаток на историю своего времени. Само собой разумеется, непосредственное влияние этого самодержца, ни разу не принимавшего участия во внешних войнах, выразилось главным образом в сфере дворцовых и внутренних отношений, на подборе высших лиц военной и гражданской администрации, и в особенности на церковных делах, которые, впрочем, весьма тесно связаны были с политикой.

Царь Лев VI не предназначался для престола, так как был вторым сыном Василия, рожденным от Евдокии Ингерины, любовницы Михаила III. Но когда старший сын царя Василия Константин неожиданно умер в 879 г., Лев оказался наследником престола вопреки желаниям отца и, по обычаям того времени, назначен был вторым царем. В 881 г. для него была избрана невеста, происходившая из патрикианского рода Константина Мартинакия, по имени Феофано. Этот брак оказался далеко не счастливым, хотя по всем признакам вина была не на стороне царицы (1).

/Среди придворных обратила на себя внимание молодого царя дочь этериарха Стилиана Чауша по имени Зоя, с которою он вступил в интимные отношения. Когда эта связь сделалась гласной, царь Василий принял суровые меры против своего сына (2), но это не восстановило добрых семейных отношений между супругами, напротив, внесло в царскую семью охлаждение и раздор между сыном и отцом. Трудно выяснить тайные пружины, которыми придворная интрига пыталась питать нерасположение между Василием и его сыном. Не подлежит сомнению то, что под конец жизни Василия отношения его к сыну весьма обострились и что любимец его, архиепископ Феодор Сантаварин, искусно воспользовался душевным настроением царя, удрученного смертью любимого сына Константина, чтобы вооружить отца против сына. Известно, что незадолго до смерти Василий даже подверг заключению своего сына и устранил от службы многих лиц, преданных царевичу. Не останавливаясь на подробностях этой семейной драмы, мы должны приходить к заключению, что Лев не был подготовлен к правительственным делам и что его кабинетная и литературная роль, составляющая характерную особенность двух царей династии — Льва и его сына Константина Порфирородного, — является результатом обстановки, в которой ему пришлось жить, и литературных вкусов, преобладавших в высшем обществе в X в./

По смерти Василия (в сентябре 886 г.) Лев вместе с младшим братом Александром стали разделять царскую власть. Двоевластие ограничивалось, впрочем, формой, так как Александр довольствовался лишь внешними отличиями и почестями и не вмешивался в правительственные дела. По существу при Льве продолжалась та же правительственная система, какая установлена была Василием, с тем лишь различием, что второй царь Македонской династии принес на престол прекрасное образование, теоретическую подготовку, изучение философов и ораторов, вообще тот изящный умственный и художественный склад, которым характеризуется византинизм занимающего нас времени. Византийский самодержец больше выделялся своими философскими, ораторскими и литературными способностями, чем правительственными дарованиями, умными системами и теоретическими построениями в искусстве побеждать врага, чем практическим искусством в военном и административном деле. Во внешней политике не первые представители династии дали дальнейшее движение византинизму, благодаря чему он мог пережить напор печенегов и турок-сельджуков и выстоять против европейских крестоносцев, но, несомненно, этим первым царям Македонского дома, Василию, Льву и Константину, принадлежит большая заслуга в истории европейской культуры: они придали Македонскому периоду его неотъемлемое достоинство и безраздельную славу тем, что под их покровительством и по их инициативе возник в Византии период оживления науки и искусства, давший прекрасные художественные и литературные памятники, усвоенные впоследствии всем европейским человечеством.

Одним из первых дел Льва было устранение патриарха Фотия и возведение в епископы Константинополя 16-летнего царевича Стефана, посвященного на службу Церкви еще по мысли царя Василия. Это соединение в одной семье царской и высочайшей духовной власти в империи разрешало многие недоразумения, объединяя светскую и духовную политику. Во всяком случае можно думать, что в планах царя Василия объединение царской и патриаршей власти было достаточно обосновано и вызывалось реальными потребностями. Но фактически его преемники не использовали этого объединения, хотя титул Константинопольского патриарха носил и еще один член Македонского дома. Возведение Стефана в епископы Константинополя и Вселенские патриархи вызвало на первых порах церковное волнение, которым воспользовались представители враждебных партий, никогда не прекращавшихся в Константинополе, для сведения взаимных счетов. Стефан получил посвящение в первый церковный сан от руки патриарха Фотия, который был не раз запрещаем и отлучаем от Церкви как константинопольскими, так и римскими Соборами и который при восшествии на престол Льва, потеряв престол, вместе с тем утратил и влияние, так как большинство его учеников держалось нового патриарха (3), теперь возник вопрос между строгими блюстителями чистоты церковной дисциплины — считать ли законным избрание Стефана и посвящение в епископский сан, если сомнительна каноническая правильность его посвящения в диаконы. Чтобы выйти из затруднительного положения, царь Лев вступил в переговоры с ригористами — они же и противники Фотия, — во главе коих стоял Стилиан, митрополит Неокесарии, и по соглашению с ними решил обратиться за решением вопроса в Риме (4). Припомним, что точно в таких же условиях при вступлении на престол начал сношения с Римом и Василий I. Итак, к папе Стефану VI отправлено было из Константинополя несколько актов по этому делу: письмо царя, ходатайство Стилиана и его единомышленников, в которых выяснялся церковный вопрос с точки зрения новых событий, наступивших после удаления Фотия. Нет сомнения, что картина нарисована в неверном освещении. Стилиан преувеличивал значение своей партии, клеветал на Фотия, рисовал в превратном виде удаление от дел бывшего патриарха и, наконец, в весьма униженном тоне просил снисхождения папы к прегрешениям Константинопольской Церкви по делу Фотия, «дабы ради проступка одного человека не погибла вся Церковь». Охотно идя навстречу желаний царя и части восточных епископов, папа принял на себя задачу умирения Константинопольского патриархата и, чтобы придать делу больше торжественности, пригласил царя прислать в Рим делегатов, дабы возможно было разобрать все дело и постановить такое решение, которое должно быть нерушимым на вечные времена. Но папе Стефану (885–891) не удалось решить этого дела, его преемник Формоз (891–896) ставил вопрос принципиально: если Фотий считался мирянином, то нетрудно разрешить от запрещения посвященных им «по насилию», если же относиться к нему как к епископу, то его ставленники, а между ними и нынешний патриарх Стефан, подлежат осуждению. Такая притязательность со стороны Рима по отношению к внутренним делам патриархата значительно охладила константинопольских корреспондентов папы, которые хорошо поняли, что во всяком случае ни под каким видом царь не пожертвует интересами своего брата, патриарха Стефана, и что, следовательно, дальнейшие заискивания перед Римом при настоящих обстоятельствах бесполезны.