Читать онлайн «История Византийской Империи. Том 3». Страница 105

В X в. приобретают важное значение на северной границе русские. В сношениях Руси с Византией находит себе выражение героический период русской истории, оставивший ясный след в сказке, песне и в летописи. Морские походы на Византию обращают на себя внимание не только по смелости, отваге и неожиданности появления руси на отдаленных театрах, но также по своей организации и численности сил, какими располагали русские князья. Не следует забывать, что походы предпринимались против государства, владевшего сильным флотом, который никогда не оставлял столицы без прикрытия. Византия и в X в. могла организовать сильные эскадры против критских арабов, и ее военные суда, в особенности носившие имя дромонов, могли поднимать экипаж до 300 человек. Следовательно, мы не имели бы правильного представления о ходе дел, если бы в походах Олега и Игоря весь успех объясняли быстротой и неожиданностью нападения. Самый поход Игоря, который относится к числу неудачных, показывает, что морские походы были далеко не легкомысленными предприятиями, рассчитанными на сбор добычи и на поспешное отступление. Уже и то соображение должно изменять взгляд на ход событий, что императорское правительство было своевременно предупреждаемо о подготовляемом из Руси движении и что оно могло принять меры к защите. По нашему мнению, внимательное изучение событий приводит к заключению, что материальная обстановка морских походов была гораздо выше того, что приходит на мысль при имени лодок-однодеревок, что русские имели у себя на службе и опытных моряков и делали запасы оружием и продовольствием.

Мы не будем говорить здесь о походах 907 и 911 гг., сопровождавшихся известным договором Руси с греками, который сохранен в русской летописи. Ограничимся изложением обстоятельств похода князя Игоря. Это уже весьма обстоятельно отмеченный факт византийской, арабской и латинской летописью со многими подробностями, рисующими его обстановку. В мае или в начале июня 941 г. киевский князь Игорь с флотом пристал к черноморским берегам Малой Азии и, сделав высадку, подверг опустошению Вифинию. Вся азиатская часть Босфора от Ривы до Хрисополя страдала от русского отряда, так как император Роман Лакапин оказался в то время без средств к защите: флот был послан против арабов, а фемное войско было отозвано на восточную границу. Роман собрал, однако, несколько судов, находившихся в гаванях Константинополя, и, снабдив их греческим огнем, послал патрикия и протовестиария Феофана к устьям Босфора, где пристал русский флот. Русские не могли вынести действия греческого огня и должны были отступить со своим флотом, между тем как сухопутный отряд продолжал свои опустошительные набеги по Вифинии. Здесь важно отметить одно обстоятельство, бросающее особенный свет на ход дела. Хотя императорский флот нагнал страх на русские суда, но эти лодки-однодеревки не были уничтожены, а продолжали от июня по сентябрь держаться у берегов Вифинии и поддерживать сухопутный отряд, действовавший на суше не на тесной приморской территории, но далеко внутри страны, доходя до Никомидии. Понадобились исключительно благоприятные обстоятельства на арабской границе, чтобы можно было отозвать оттуда лучших стратигов — Иоанна Куркуа и Варду Фоку. С помощью вновь прибывших с востока фем империя положила предел русским грабежам в Малой Азии. Ввиду приближавшихся холодов и осеннего времени Игорь посадил свой отряд на суда и начал отступление, но его встретил вновь византийский флот под начальством патрикия Феофана. Русские понесли большие потери, часть потонула в море, часть спасшихся достигла на нескольких кораблях крымских берегов. Захваченные в плен были приведены в столицу и обезглавлены. Этим, однако, не окончились враждебные отношения Руси к Византии. Игорь снова собрал большое войско в 944 г., но император отправил послов к печенегам и подкупил их для нападения на Киев, почему Игорь должен был согласиться на предложенные ему условия мира.

В походах руси на Византию нельзя не отметить культурного элемента, который чрезвычайно ярко проглядывает в содержании договоров с греками. Уже князь Святослав желал перенести свою столицу на Дунай в той мысли, что туда свозятся лучшие произведения из разных стран; соответственно тому и походы па Константинополь сопровождаются установлением правильных торговых сношений между Россией и Византией, в которых тщательно обеспечивались торговые интересы русских купцов. / Рядом с договорами в этом отношении особенно выигрывает путешествие в Константинополь великой княгини Ольги, как оно описано в придворном византийском журнале. / Завязавшиеся в X в. сношения между Киевской Русью и империей привели, между прочим, к военному братству; в Византии постоянно находился военный отряд из русских наемников, который принимал участие в морских и сухопутных походах, — сначала в несколько сот человек, а впоследствии в несколько тысяч. Пребывание в Константинополе русских дружин должно было сопровождаться разнообразными культурными воздействиями на них со стороны Церкви. Уже из договора Игоря несомненно следует заключение, что между русскими договаривающимися были две стороны — христиане и язычники. «Кто помыслит от страны Русской разрушити таку любовь, то принявшие крещение да приимут наказание от Бога Вседержителя, а некрещеные да не имуть помощи от Перуна» (14). Что к половине X в. в Киеве много было христиан, это засвидетельствовано и в летописи. Княгиня Ольга посетила Константинополь уже христианкой, в ее свите был, между прочим, священник Григорий.

Совершенно особое место принадлежит в истории занимающего нас теперь времени известиям о славянских колониях в Лаконике, по склонам Тайгета. Судьба нескольких колен, заброшенных в период славянской колонизации Балканского полуострова на самые южные оконечности Пелопонниса, представляет большой интерес в Греции средних веков (15). В частности, по отношению к бледной выразительными фактами югославянской истории история трех колен, которые, будучи окружены совершенно чуждыми народными элементами и находясь вне связи с единоплеменниками своими на Балканском полуострове, все же продолжали долгое время сохранять известного рода автономию и особенности быта, представляет любопытную проблему. Три колена, о которых идет речь, — милинги, езериты и майноты, ведущие неравную борьбу с империей, но никогда не пришедшие к мысли о реформе коленного устройства и образовании политического союза из раздельных колен, — до известной степени дают на малом примере разгадку средневековой истории южных славян. В занимающий нас период славянские поселения не ограничивались упомянутыми коленами, но шли далее в Аркадию, где было особое колено в равнине Скорта, на границе же Фессалии и Эпира было сплошное славянское население. И тем не менее между славянскими колониями ни разу не находим солидарности и попытки организовать такое движение, в котором бы проглядывала государственная или по крайней мере племенная идея. Пелопоннисским славянам нанесен был чувствительный удар во второй половине IX в. тогдашним стратигом фемы протоспафарием Феоктистом. Относительно последующей судьбы их единственное и весьма ценное известие сохранено у Константина Порфирородного (16), которым здесь и воспользуемся. Говоря об экспедиции упомянутого Феоктиста, наш писатель выражается так:

«Всех славян, остававшихся в полузависимом положении в пелопоннисской феме, он победил и подчинил, остались только езериты и милинги в Лаконике и Элосе. Там находится большая и высокая гора, называемая Пентадактил (Тайгет), вдающаяся на большое пространство в море, и по обеим ее сторонам, ввиду недоступности места, поселились на одном склоне милинги, на другом — езериты. Вышеозначенный протоспафарий и стратиг Феоктист, добившись того, что и эти славяне согласились признать себя зависимыми, наложил на них дань, намилингов 60 номисм, паезеритов 300, каковой налог они вносили при упомянутом стратиге [128], как это утверждают местные жители».

Такое положение продолжалось до времени Романа Лакапина, когда страгиг протоспафарий Иоанн Протевон принял ряд мер к более строгому ограничению вольностей славян.

«Он довел до сведения кир Романа, что милинги и езериты совершенно вышли из подчинения, не признавая ни власти стратига, ни царских наказов; что они живут как автономное и политически независимое племя [129]; управляются своим выборным старшиной, а не назначенным от стратига, не ставят вспомогательного отряда в военные походы и, наконец, не исполняют никакой другой казенной повинности. Случилось так, что, прежде чем донесение стратига дошло по назначению, стратигом Пелопонниса был объявлен протоспафарий Кринит Аротра, которому, когда царь осведомился о положении дел в Лаконике, дан был приказ идти против милингов и езеритов с военными силами, победить их, подчинить и сделать на будущее время безопасными».