Читать онлайн «История России. XX век». Страница 107

«Базовая» общественная нестабильность, связанная с урбанизационным переходом и вытекающими из него социальными изменениями (тем более в столь огромном, территориально, этнически, социально дифференцированном государстве, как Россия, что само по себе было комплексом мощных центробежных и дестабилизирующих факторов), должна была быть компенсирована жесткой государственной системой. Ценности «существования», «выживания» социального (в данном случае государственного) организма, как правило, оказываются более значимыми, нежели интересы и ценности тех или иных социальных групп. Здесь лежит ключ к возникновению общественно-политических моделей, которые очень условно можно обозначить как «правый» и «левый» тоталитаризм, или к отчетливой тенденции тоталитаризации (хотя бы и временной, ситуационной) большинства стран, осуществлявших урбанизационный переход, включая резкое усиление бюрократической машины (на ранних и средней стадиях урбанизации) в самых «демократических» государствах.

Россия не была исключением. Более того, она изначально, из-за исторического пути и цивилизационной специфики была «предрасположена» к жесткости государственных структур. Начальная стадия урбанизации еще более усилила эту предрасположенность. Демократия в принципе не могла утвердиться в результате Февральской (1917) революции в России — стране с огромным преобладанием крестьянства, разлагавшейся общиной, быстро росшими индустрией и городами, мощными «маргинальными» слоями полусельского-полугородского населения, т.е. с фундаментальной социальной нестабильностью, на которую к тому же наложилась ситуационная — затяжная, неудачная, невиданная по масштабам жертв первая мировая война. Правая или левая диктатура в таких условиях была неизбежна. Большевистская альтернатива оказалась более жизнеспособной. В результате переход к городскому обществу Россия совершила в рамках леворадикальной «тоталитарной» («советско-коммунистической») модели.

Сложившееся в результате октябрьского (1917) переворота и гражданской войны общество в основе своей содержало зародыш тоталитарности. Это означало, в частности, огромную роль идеологии во всех сферах, стремление государства контролировать и регулировать как можно больше областей общественной жизни. Полностью тоталитарные структуры сформировались к середине 1930-х гг. Однако изначально общество рассматривалось большевистской правящей партией в качестве средства достижения определенных целей, вытекавших из установок партийной программы, в свою очередь являвшейся приложением марксистско-ленинской доктрины к российским условиям. Естественно, реальная политика не была прямым воплощением партийной идеологии, но марксистская доктрина в целом, хотя и в преломленном виде мировоззрения вождей, неизбежно оказывала на нее влияние. Вопрос только, в какой степени, в каких формах, в каких областях, в какой конкретно-исторической ситуации.

Большевизм перевернул все общество. Но, оставаясь в рамках «государственной» идеологии (а при другой он был бы отторгнут Россией), он не мог переменить направления базовых, фундаментальных процессов: в рамках «коммунистической» модели решались все те же общецивилизацион-ные проблемы перехода к индустриальному и городскому обществу. Возникновение советской тоталитарной системы в начале XX в. было одним из способов выхода урбанизировавшегося и маргинализированного общества из ситуации глобального общественного кризиса, причем в тех условиях он оказался единственно реализуемым. Но не только. Это был еще особый способ решения национально-государственных проблем путем предельной концентрации ресурсов нации на ключевых направлениях, позволявший решать ей острейшие внутренние и внешние противоречия, отстаивать государственную целостность и независимость страны, наращивать ее «вес» в мировых делах, создавать и укреплять экономическую мощь, изменять «качество» населения, уровень и условия его жизни. Происходило это в условиях жесткого противостояния враждебному миру, в борьбе за удержание страны на уровне жизнеспособного в техногенной цивилизации сообщества. И суть глобального конфликта заключалась не только в конфликте идеологий и общественных систем, но и в геополитическом, социокультурном, шире — «цивилизационном», соперничестве западной и евразийской (в лице России) локальных цивилизаций: Запад объективно был заинтересован в ослаблении и распаде единого Российского государства независимо от существовавших в нем общественного строя и политических режимов. Возможно, «тоталитарность» оказалась способом самосохранения российской цивилизации (при всех ее деформациях) в объективно тяжелейших условиях модернизации XX в.: в индустриальном рывке, урбанизационном и демографическом переходах, трансформации экистической и социальной структур, в противостоянии внешнему давлению враждебного мира, в том числе в отражении и сдерживании прямой агрессии.

Тоталитаризм в его коммунистической модели явился формой трансформации традиционного российского общества в городское. Не изменив основного направления развития материальной базы российского общества, явившегося общим для всей современной техногенной цивилизации, он в чем-то даже ускорил этот процесс, заставив, однако, народ платить более высокую цену (колхозное крепостничество, массовые репрессии, низкий уровень жизни, отсутствие гражданских свобод и т.д.). Другие социальные издержки оказались меньше, чем в странах с рыночной экономикой (отсутствие безработицы, гарантированный потребительский минимум и др.).

Социальная «цена» этого перехода оказалась значительно выше, чем могла бы быть при «правой» альтернативе, которая, несомненно, не допустила бы столь радикальной ломки социальных институтов и отношений, но в значительной степени это была цена более форсированного перехода: «левый» тоталитаризм, выступая от лица «низших» классов, т.е подавляющего большинства населения, имел существенно больше рычагов мобилизации ресурсов и решения выдвигаемых задач, чем дворянско-буржуазная диктатура.

Для понятия «тоталитаризм», выработанного на Западе «тоталитарной школой» в качестве научной категории для обозначения ряда разновидностей «недемократических» обществ и действительно «схватившего» некоторые сущностные моменты прежде всего советского режима, характерен односторонний негативизм. Связано это с тем, что оно сразу же приобрело аксиологическую нагрузку, обозначив «антиценность» индивидуалистического западного сознания. Результатом является явная пристрастность оценок всех режимов, подводимых под эту категорию, а тоталитаризм стал синонимом «мирового зла», выйдя далеко за рамки науки.

Однозначные позитивные или негативные оценки в истории, думается, вообще неприемлемы: в них пропадает историчность подхода к явлениям. «Красный» тоталитаризм в отечественной истории также не был только насилием над обществом: он просто не мог бы утвердиться, если бы не имел социальной почвы и не получил широкой поддержки если бы не решал (своими методами) действительно насущных проблем общественного развития, в том числе в большей или меньшей степени поступаясь доктринальными принципами.

Марксизм в конечном итоге в рамках советской система оказался «переварен» Россией, хотя далеко не полностью Действительно, бюрократическое государство подмяло по, себя все общество, пронизав все его структуры и слившие с ним, заменив социальную дифференциацию по признаку владения собственностью дифференциацией на основе отношений распоряжения ею. Такого итога не предвидели «основоположники», но иначе быть не могло при применении доктрины на практике, да еще в российских условиях. Парадоксальным образом в некоторых своих фундаментальных характеристиках российское общество в лице Советской России и СССР вернулось на круги своя. Более того, по оценкам многих обществоведов, использующих марксистскую парадигму, в социальных отношениях оно было как бы отброшено в феодальный и даже дофеодальный период, превратившись в причудливый симбиоз «азиатского способа производства» и распадающегося родового строя, «военной демократии». Однако происходили эти процессы в эпоху техногенной цивилизации, породив, на наш взгляд, уникальное историческое явление, присущее только XX в.

Политическая практика, сформировавшись на основе идеологии, оказалась подчинена логике развития техногенной цивилизации, переплетенной с логикой эволюции самой системы. И выросшая из доктрины система была скорее не воплощением идеальных конструкций теоретиков, а зеркальным отражением основной ветви развития в рамках этой цивилизации. Если оставить в стороне идеологическое оформление советской социальной практики, то можно заметить, что принципиальные отличия от западных демократий заключались в мере государственного вмешательства в социальную жизнь вплоть до почти полной ликвидации гражданского общества, тотального смешения общества и государства. Однако базисные элементы оставались весьма близкими. Не случайно научно-технические, производственные достижения Запада являлись точкой отсчета для продвижения советской экономики, политическим воплощением чего стал лозунг «Догнать и перегнать!», имманентный с тех пор (в различных вариантах) всей советской политике вплоть до распада СССР.