Читать онлайн «Русские земли глазами современников и потомков (XII-XIVвв.). Курс лекций». Страница 92

Приведу несколько примеров из работ, посвященных наиболее полно разработанной им теме: Русь и монголы.

Источники, донесшие до нас сведения о том, как складывались и развивались отношения русских княжеств и земель с Великой монгольской империей, довольно хорошо известны. Правда, как совершенно справедливо отмечает Л. Н. Гумилев, используются они обычно довольно тенденциозно: предпочтение явно отдается точке зрения покоренных, а не победителей. Такой подход, несомненно, противоречит принципам чистой науки, хотя понять, почему он превалирует в исследованиях российских и советских историков, думаю, легко. Память народа о двух с половиной столетиях иноземного ига дает себя знать, как ни старайся быть объективным. Она, однако, не должна мешать, по меньшей мере, стремиться разобраться в причинах и конкретных путях развития событий, не сваливая все, как это обычно делается, на громадный численный перевес, патологическую жестокость и безмерное коварство, присущие якобы завоевателям (в данном случае монголам).

Привлечение возможно большего круга источников обязанность историка. И эта обязанность, как будто, выполняется Л. Н. Гумилевым в полной мере. Мало того, он вводит в оборот сведения… не находящие подтверждения ни в одном из известных источников! Так, скажем, не удается установить достоверность известия о том, что Александр Невский был побратимом сына Батыя, Сартака. Об этом Л. Н. Гумилев сообщает между прочим, как хрестоматийный факт, без всяких ссылок на источник:

«…Война [с Орденом] продолжалась, и союзники Александру Невскому были нужны. Поэтому он побратался с сыном Бату, Сартаком, и получил монгольские войска для борьбы с немцами[722];

В 1251 г. Александр приехал в орду Батыя, подружился, а потом побратался с его сыном Сартаком, вследствие чего стал приемным сыном хана и в 1252 г. привел на Русь татарский корпус с опытным нойоном Неврюем»[723].

Тем не менее (может быть, именно поэтому) такое представление теперь широко бытует не только среди дилетантов, но и среди профессиональных историков, не занимавшихся специально этим вопросом.

Или, скажем, приводится совершенно фантастическое сообщение о причинах гибели черниговского князя Михаила:

«…Михаил Всеволодович Черниговский…владея очень короткое время Клевом, поставил митрополитом своего человека игумена Петра Акеровича. Даниил Романович сверг его и разогнал его епископов, после чего Ростислав провел неудачную войну с Даниилом и остался жить в Венгрии, а Петр Акерович по повелению своего князя отправился в Лион просить у папы Иннокентия IV помощи против татар.

Михаил жил некоторое время в Венгрии, но, обиженный пренебрежительным отношением к себе, вернулся в Чернигов. Очевидно, он предполагал, что его переговоры с папой останутся татарам неизвестны. Не тут-то было! Батый имел достаточную информацию об изменнической деятельности черниговского князя. Однако он дал ему возможность оправдаться. У татар был своеобразный…детектор лжи: подозреваемый должен был пройти между двумя большими кострами, а колдуны наблюдали за огнем и тем самым устанавливали правдивость показаний.

Насколько этот способ эффективен сказать трудно, но князь Михаил от процедуры отказался и был казнен. Конечно, князя жаль, но какое правительство не наказало бы лицо доверенное, занимающее ответственный пост и уличенное в изменнических связях с врагом!

Это была трагедия не только князя Михаила, но и всего Черниговского княжества, которое с этого времени прекратило самостоятельное существование»[724].

Действительно, как, основываясь на сопоставительном анализе Ипатьевской, Воскресенской, Новгородской первой летописей, польской (Яна Длугоша) и английской хроник, отмечал В. Т. Пашуто, на Лионском соборе 1245 г., созванном папой Иннокентием IV,

«…выступил с сообщением о татарах русский игумен Петр Акерович, присланный в Лион черниговским князем Михаилом Всеволодовичем, который искал у курии помощи против татар. Латинские прелаты настойчиво расспрашивали его о военных силах и дипломатических приемах татаро-монголов»[725].

Однако к прохождению Михаила между кострами в ставке Батыя это никакого отношения не имело. Источники, упоминающие этот обряд, в один голос утверждают, что он имел просто очистительный смысл. Поэтому каждый, приходивший в ставку хана, а также все, что они приносили с собой, должно было подвергнуться этой процедуре:

«…Они [татары] веруют, что огнем все очищается; отсюда, когда к ним приходят послы, или вельможи, или какие бы то ни было лица, то и им самим, и приносимым ими дарам надлежит пройти между двух огней, чтобы подвергнуться очищению, дабы они не устроили какого-нибудь отравления и не принесли яду или какого-нибудь зла»[726].

Это, кстати, точно соответствует сообщению житийной повести, повествующей о кончине князя и написанной вскоре после нее:

«…Обычай же имяше канъ и Батый: аще убо приедеть кто поклонится ему, не повелеваше первое привести предъ ся, но приказано бяше волхвомъ вести сквозе огнь и поклонитися кусту и идолом. А иже с собою что приношаху дары цесареви, от всего того взимающе волсви, вметахуть первое во огнь, тоже пред цесаря пущахуть самехъ и дары. Мнози же князи с бояры своими идяху сквозе огнь и покланяхуся солнцю и кусту и идолом славы ради света сего и прашаху кождо ихъ власти. Они же безъ взбранения даяхуть имъ, кто которыя власти хотяше, да прелстятся славою света сего»[727].

Что же касается странного превращения хорошо известного и неоднократно описанного обычая в детектор лжи, то оно понадобилось, как мы видели, лишь для того, чтобы поддержать утверждение, будто убийство черниговского князя Михаила в Орде стало следствием его собственного коварства, выразившегося в злоумышлении против Батыя. Благородный хан якобы дал возможность лицемеру оправдаться, но тот побоялся разоблачения.

Кстати, мотивировка убийства Михаила отказом пройти между кострами вполне русская, точнее сказать христианская:

«…Многи же земли преехавшю ему и доеха Батыя. Поведаша Батыеви: «Князь великий русский Михаилъ приехалъ поклонится тобе». Цесарь же повеле призвати волхвы своя. Волхвом же пришедшимъ пред онь, глагола имъ цесарь: «Еже есть по обычаю вашему створите Михаилу князю, потомь приведете его предъ мя». Онем же шедшимъ к Михаилови и глаголаша ему: «Батый зоветь тя». Он же, поемъ Феодора, и идяше с нимь. И доидоша места, идеже бе накладенъ огнь со обе стране. Мнози же погании идяху сквозе огнь, и покланяхуся солнцю и идоломъ. Волсви же хотеша Михаила вести и Феодора сквозе огнь. Михаилъ же и Феодоръ глаголаста имъ: «Недостоить христьяном ходити сквозе огнь, ни покланятися, емуже ся сии кланяють. Тако есть вера христьянская, не покланятися твари, но покланятися Отцю и Сыну и Святому Духу». Михаилъ же глагола Феодорови: «Луче намъ есть не покланятися, емуже ся си кланяют»[728].

Действительно, прохождение через огонь относится в Библии к числу тяжких грехов:

«…Когда ты войдешь в землю, которую дает тебе Господь Бог твой, тогда не научись делать мерзости, какие делали народы сии: не должен находиться у тебя проводящий сына своего или дочь свою чрез огонь, прорицатель, гадатель, ворожея, чародей, обаятель, вызывающий духов, волшебник и вопрошающий мертвых; ибо мерзок пред Господом всякий, делающий это, и за сии-то мерзости Господь Бог твой изгоняет их от лица твоего[729];

И соорудил [царь Иудейский Манассия] жертвенники всему воинству небесному на обоих дворах дома Господня, и провел сына своего чрез огонь, и гадал, и ворожил, и завел вызывателей мертвецов и волшебников; много сделал неугодного в очах Господа, чтобы прогневать Его[730];

Устроили [сыновья Израиля и Иуды] капища Ваалу в долине сыновей Енномовых, чтобы проводить через огонь сыновей своих и дочерей своих в честь Молоху, чего Я не повелевал им, и Мне на ум не приходило, чтобы они делали эту мерзость, вводя в грех Иуду[731].

За нарушение этого запрета Манассией Иудея, между прочим, была подвергнута наказанию Божию, а сам царь был взят в плен ассирийцами и самым унизительным образом подобно зверю отведен в Вавилон»[732].

Кстати, свидетель гибели несчастного князя, Плано Карпини утверждает, что между кострами тот все-таки прошел, но наотрез отказался кланяться изображению Чингисхана, чем и вызвал гнев Батыя[733]. Полагаю, в этом случае оснований доверять очевидцу гораздо больше, нежели непонятно на чем основанному мнению современного нам историка, пренебрегающего мелочеведением.