Читать онлайн «Русские земли глазами современников и потомков (XII-XIVвв.). Курс лекций». Страница 82

И сказали литовские князья: «Мы думаем, что жив он, но ранен тяжело; что, если среди мертвых трупов лежит?» Другой же воин сказал: «Я видел его в седьмом часу твердо бьющимся с погаными палицею своею». Еще один сказал: «Я видел его позже того: четыре татарина напали на него, он же твердо бился ними». Некий князь, именем Стефан Новосильский, тот сказал: «Я видел его перед самым твоим приходом, пешим шел он с побоища, и: раненный весь. Оттого не мог я ему помочь, что преследовали меня три татарина и милостью божьей едва от них спасся, а много зла от них принял и очень измучился».

Князь же Владимир сказал: «Братья и други, русские сыны, если кто в живых брата мого сыщет, тот воистину первым будет средь нас!; И рассыпались все по великому, могучему и грозному полю боя, ищучи победы победителя. И некоторые набрели на убитого Михаила Андреевича Бренка: лежит в одежде и в шлеме, что ему дал князь великий; другие же набрели на убитого князя Федора Семеновича Белозерского, сочтя его за великого князя, потому что похож был на него.

Два же каких-то воина отклонились на правую сторону в дубраву, один именем Федор Сабур, а другой Григорий Холопищев, оба родом костромичи. Чуть отошли от места битвы — и набрели на великого князя, избитого и израненного всего и утомленного, лежал он в тени срубленного дерева березового. И увидели его и, слезши с коней, поклонились ему. Сабур же тотчас вернулся поведать о том князю Владимиру и сказал: «Князь великий Дмитрий Иванович жив и царствует вовеки!»

Все князья и воеводы, прослышав об этом, быстро устремились и пали в ноги ему, говоря: «Радуйся, князь наш, подобный прежнему Ярославу, новый Александр, победитель врагов: победы этой честь тебе принадлежит!» Князь же великий едва проговорил: «Что там, — поведайте мне». И сказал князь Владимир: «Милостью божьей и пречистой его матери, помощью и молитвами сродников наших святых мучеников Бориса и Глеба, и молитвами русского святителя Петра, и пособника нашего и вдохновителя игумена Сергия, — тех всех молитвами враги наши побеждены, мы же спаслись».

Князь великий, слыша это, встал и сказал: «Сей день сотворил господь, возрадуемся и возвеселимся, люди!»[625]

Столь неожиданный сюжетный поворот вырос из уже знакомого нам образа пространной редакции. Там, как мы помним, Дмитрий Иванович сражается в первых рядах и, несмотря на многочисленные удары, которые получает от врагов, остается невредим: Бог заступил его. Теперь же этот образ обретает чуть ли не сатирические черты: князь-победитель всю битву отдыхает в роще под срубленной березой… Традиционное логичное объяснение, будто князь был контужен, в этой ситуации не спасает. Конечно, можно счесть, что данный образ продолжение мысли о Божией защите, пребывающей над Дмитрием, сославшись, скажем, на 90 псалом:

«…Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится, говорит Господу: “прибежище мое и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю!” Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы, перьями Своими осенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен; щит и ограждение — истина Его»[626].

Этого, однако, явно недостаточно, чтобы полностью реабилитировать Дмитрия.

Скорее всего, правы исследователи, которые объясняют такую перемену статуса московского князя тем, что Сказание создавалось в Троицком монастыре, который находился в Серпуховском княжестве:

«…Авторы…Сказания о Мамаевом побоище книжники Троицкого монастыря старались прославить как своего патрона, удельного князя Владимира Андреевича, так и основателя своей обители Сергия Радонежского, который решительно поддержал общее дело, когда весь народ поднялся на борьбу с иноземными поработителями»[627].

Именно поэтому

«…фигура удельного князя все больше заслоняла собой фигуру Дмитрия Донского, и подле двух героев битвы возник третий Сергий Радонежский»[628].

Тем не менее, остается вопрос: почему прозвище «Донской» закрепилось в ранней традиции именно за Владимиром Андреевичем Серпуховским? Во всяком случае так упоминается двоюродный брат Дмитрия Ивановича в духовной грамоте Ивана Грозного:

«…А сын мой Иван держит на Москве болшаго своего наместника, по старине, как было при отце моем, при великом князе Василье Ивановиче всея России, и как было при мне, а другого наметсника держати на трети на княж Володимерской Андреевича Донскаго на Москве ж»[629]

Видимо, все-таки ведущая роль удельного князя на Куликовом поле признавалась даже прямыми наследниками Дмитрия…

Несмотря на всю свою популярность, Дмитрий Иванович вплоть до 1988 г. не был канонизирован Русской Православной Церковью. Что могло послужить причиной столь странного пренебрежения к несомненным заслугам великого князя? Быть может, ему не простили бегства из Москвы в 1382 г., когда на Русь пришел Тохтамыш?

Действительно, когда через два года после Куликовской битвы новый ордынский хан пошел на Русь, чтобы получить тот самый выход, которого безуспешно добивался Мамай, Дмитрий Иванович покинул свою столицу:

«…В то время неколе си едва приде весть великому князю Дмитрию Ивановичу, вхвещающе рать татарскую, аще бо не хотяше Тактамышь, дабы кто принесл вести на Русскую землю о его приходи, того бо ради все гости рускыя, поимани быша и пограблени, и удержани, и дабы не было вести Руси. Но обаче суть неции доброхоты на пределах ординьских на то устроени, покорници суще земли Руской. Великии же князь Дмитрии Иванович слыша такову весть, оже идет на него сам царь в множестве силы своея, и нача совокупляти свои полцы ратных, и выеха из города Москвы, хотя ити противу татар, и начаша думать думу такову великия же князь Дмитрии Иванович со всеми князи рускыми. И обретеся разность в них, не хотяху помогати, не помянуша Давыда пророка, глаголюща: Се коль добро и коль красно, еже житии братии вкупе и другому приснопомнимому рекше:…Друг другу да послабляя, и брат брату помогая, яко град тверд есть. Бвшу промежду ими неодиначество и неимоверьство, и то познав и разумев, великии же князь Дмитрии Иванович и бысть в недоуменьи и размышленьи, не хотя стати противу самого царя, но поеха в свои град Переяславль и оттуду мимо Ростов, и пакы реку вборзе на Кострому. А Киприянь митрополит приеха на Москву, а в граде на Москве бысть замятня велика, бяху людии смущени, акы овца не имуща пастыря»[630]

Объяснений этому поступку было предложено немало.

Обычно исследователи ссылаются на то, что

«…захваченное врасплох московское правительство не сумело организовать оборону… Давшаяся тяжелой ценой и стоившая огромных потерь победа на Куликовом поле несколько ослабила русские военные силы, не сумевшие дать немедленный отпор новому татарскому удару. Дмитрий Иванович выехал из столицы для сбора ратных сил сначала в Переяславль, а потом в Кострому»[631].

В последнее время все чаще обращается внимание на слова летописца о том, что Дмитрий не хотя стати противу самого царя[632]. Тем самым вновь всплывает тема возможности противостояния законопослушного великого князя и самого царя.

Наконец, некоторые историки ссылаются на то, что Дмитрий был вынужден покинуть Москву по причине неодиначества и неимоверьства, царившего среди русских князей:

«…именно из-за того, что князья…не хотяху пособляти друг другу и не изволиша помогати брат брату, великому князю Дмитрию, который с самого начала…хотя ити противу татар, пришлось оставить Москву»,

заключает придерживающаяся такого взгляда М. А. Салмина[633].

Несколько иной подход к решению проблемы бегства великого князя Московского предлагает В. Н. Рудаков. Заранее отказываясь от выяснения того, почему же в действительности Дмитрий Донской покинул Москву, он обращает внимание на то, как описывает летописец отъезд Дмитрия Ивановича:

«…Автор…«Повести», по всей видимости, придавал особое значение тому факту, что…разорение Москвы происходило в отсутствие великого князя. Средневековый книжник, последовательно описывая события, не ограничился указанием на то, что Дмитрий…не ста на бой противу его (Тохтамыша), и не подья руки на царя, но поеха в град свой в Переяславль, и оттуду мимо Ростова, и паки реку, вборзе на Кострому. Подробно описав разгром Москвы татарами, гибель людей…от юнаго и до старца, разрушение церквей и монастырей, вставив в текст пространный…плач о разорении города… автор произведения вновь возвратился к теме отъезда великого князя:…князь же великий с княгинею и детьми пребысть на Костроме… И кто нас, братие, о семь не устрашится, видя таково смущение Рус кой земли! Яко же Господь глагола пророкамъ: Аще хощете послушаете мене благаа земнаа снесете, и положу страх вашь на вразех ваших. Аще ли не послушаете мене, то побегнете никим не гоними, пошлю на вы страх и ужас, побегнет васъ от пяти сто, а от ста тмаы[634]. Представляется, что дважды повторяющееся указание на отъезд Дмитрия из Москвы служило в…Повести своеобразным рефреном, наличие которого подчеркивало неблаговидность поступка великого князя. Кроме того, в процитированном перифразе библейского текста (ср.: Лев 26: 3, 68, 1417) видится явный намек на то, что, по мнению древнерусского книжника, Дмитрий не…послушал Господа, и именно это, по мнению автора…Повести, стало причиной страха, в результате которого великий князь действительно бежал…никем не гонимый в безопасное место… Автор…Повести достаточно явно указывает и на причины…взятия Москвы Тохта-мышем: сразу после отъезда Дмитрия Донского…бысть мятня многа и мятежь великь зело, бяху людие смущены, яко овца не имуще пастуха. Функции…пастуха приходится выполнять литовскому князю Остею, который на время прекращает…мятежь великь и возглавляет оборону города. Образ…пастыря, покинувшего…стадо свое, имеет библейские корни:.пастырь добрый полагает жизнь свою за овец, а наемник, не пастырь, которому овцы не свои, видит приходящего волка и оставляет овеци бежит, а волк расхищает овец и разгоняет их (Ин 10: 1115). Таким образом, неявно Дмитрий сравнивается с подобным нерадивым пастырем, не сберегшим свое стадо.