Читать онлайн «Русские земли глазами современников и потомков (XII-XIVвв.). Курс лекций». Страница 77

«…извлекоша оружия своя обоиюдоустри в руках их[584], и орли сбирахуся, яко же есть писано, где трупиа туто и орли»[585].

Несколько неожиданно туг же появляется еще один мотив, который хорошо вписывается в знакомую нам систему представлений древнерусских летописцев и их читателей, мотив преступлений в чужой предел и оправдания нарушения этого завета (кстати, это еще одно подтверждение того, что Мамай не совсем чужой для летописца):

«…Великий же князь Дмитрии Иванович рече: Господь не повелел еси в чюжие предел преступати. Аз же приходящии акы зми к гнезду окаяныи Мамаи, нечестивыи сыроядец, на христианьство дерзнул, кровь мою хотя пролиати и всю землю осквернити, и святыя церкви Божия разорити. И рече: Что есть великое сверепьство Мамаево, акы некая ехидна прыскающе, пришед от некия пустыня, пожрети ныи хочет. Не предаи же мне, Господи…»[586]

При этом продолжает развиваться тема незаконности притязаний Мамая. Именно в пространной летописной повести появляется формулировка, которую довольно часто цитируют историки:

«…Окаяныи же Мамай разгордевся и мнев собе акы и царя, и нача злые свет творити и темныя своя и поганыя князи звати»[587].

К этому добавляется и почти незаметная уточняющая деталь: оказывается, Мамай должен был получать не обычный ордынский выход, а лишь сумму, которую московский князь обязался выплачивать ему по некоему договору:

«…И нача Мамаи слати к великому князю Дмитрию Ивановичу, выхода просити как было при царе Чзянибеке, а не по своему докончанью. Боголюбивыи же великий князь Дмитрий Иванович не хотя кровопролития и хотя ему выход дати по кревтьяникои силе и по своему докончанию, как с ним докончал. Он же не всхоте, но высоко мысляще ожидаше своего нечестива света литовьскаго. Олег же, отступник наш, присоединився ко зловредному и поганому Мамаю и нечестивому Мамаю и нача выход ему давати, и силу свою к нему слати на великого князя Дмитрия Ивановича»[588].

Царский титул и договорные отношения с улусником и для Мамая, и для летописца вещи несовместимые…

В пространной редакции повести появляются не только новые характеристики, но и конкретно-исторические уточнения. Например, именно здесь впервые упоминается, будто Дмитрию Ивановичу удалось собрать

«…своих 10000 и сто, опроче князеи рускых и воевод местных. От начала мира не бывала сила такова рускых князеи, яко же при сем князе великом Дмитрии Ивановиче, беяше всея силы и всех ратей числом в полтораста тысяч или с двести тысяци»[589].

Такие количественные показатели как нельзя лучше перекликаются со статистическими данными «Задонщины», в которой, скажем, можно прочитать:

«…А посечено от безбожнаго Мамая потретья ста тысящ и три тысечи»[253 ООО человек][590]

Другими словами (если опираться на столь надежные указания), на Куликовом поле пало русских воинов раза в два больше, чем выступило с Дмитрием Ивановичем!

Надо признаться, подобные данные довольно часто, несмотря на все очевидные несуразности, приводятся в литературе (преимущественно научно-популярной). Однако многие историки, и вполне справедливо, относятся к ним скептически. Приведу лишь один довольно любопытный расчет, который сделал по этому поводу Ф. Ф. Шахмагонов:

«…Сколько же было войск у московского князя, сколько их было у Мамая?

Открываем учебник истории для 7-х классов средней школы [М. В. Нечкиной и П. С. Лейбенгруба]. Именно в учебниках обычно приводятся факты и цифры, наиболее проверенные и подтвержденные серьезными исследованиями. Здесь указывается, что войско Димитрия Ивановича насчитывало 150 тыс. воинов. С. М. Соловьев в…Истории России приводит те же 150 тыс. русского войска, умалчивая, сколько войск было у Мамая. Однако все исследователи сходятся на том, что войско Орды превосходило войско русское в три раза. Стало быть, по этому счету мы должны отнести численность Мамаева войска к 500 тыс. воинов. Все эти сообщения о численности войск ни на чем серьезном не основываются. <…>

Для опоры в историческом изыскании мы имеем размеры поля, на котором произошла битва. От Смолки до Малого Дубяка на 3 км. От этой линии до холма, на котором стоял Мамай, 3,5 км. Все Куликово поле занимает площадь ок. 10 км2. Попытаемся решить арифметическую задачку: можно ли разместить 650 тыс. конных и пеших воинов на пространстве в 10 км2, чтобы они имели возможность двигаться, действовать, идти в атаку, рубиться, наступать и отступать.

Войско Мамая было конным. Всадник для минимального движения, для того, чтобы стоять в строю, должен занимать пространство не менее чем в 6 м2. При таком построении войско не могло бы двинуться, могли бы тронуться только первые шеренги, а для того, чтобы его так уставить, потребовалось бы несколько суток. Так вот, в таком плотном строю войско Мамая заняло бы 3 ООО ООО м2, или 3 км2. Уже эта цифра говорит об абсурдности утверждения о численности Мамаева войска в 500 тыс. воинов.

Можно продолжить эти расчеты, они ведут еще к большим нелепицам. Хотя бы вопрос об обозе, о продовольствии такого войска, о лошадях. Все сойдет к гигантским цифрам, и окажется, что русское войско начало бы сражение, а его обозы еще бы только переходили бы Оку, а то и просто еще не выступили из Москвы. Мамай при 500-тысячном войске должен был иметь не менее полутора миллионов лошадей. А чем бы он их прокормил, кочуя по реке Воронеж? А теперь попробуем разместить на участке, протяженностью в 3 км и в 1000 м. глубиной русское войско…

…При том исчислении, которое принято нами к рассмотрению, за войском Мамая должно было следовать 100 тыс. повозок. Это по каким же дорогам, по скольку в ряд? Для московского войска понадобилось бы также не менее одной телеги для перевозки оружия и продовольствия на пять конных воинов и одной на три пеших. Оставим все 150 тыс. конными. Стало быть, потребовалось бы 30 тыс. телег. Каждая телега с лошадью занимает около 6 м в длину. Это если поставить голову одной лошади над впереди идущей телегой. А интервалы, а переправы, а заторы на узких лесных дорогах? Даже по две в ряд телеги должны были занять не менее 90 км в длину. Это же неуправляемые массы. <…>

Нет! Для того, чтобы разобраться, что произошло на Куликовом поле, нам прежде всего придется категорически отказаться от гигантских чисел»[591].

Казалось бы, комментарии излишни… Но остается без решения другой, гораздо более важный для нас вопрос: зачем автору повести понадобилось заведомо недостоверное уточнение? Ответа на него пока никто не дал. А жаль…

Впервые из пространной редакции повести мы узнаем о том, где непосредственно находился Дмитрий Иванович во время битвы и чем он был занят:

«…Самому же великому князю Дмитрию Ивановичу бяше весь видети доспех его бит и язвен, но на телеси же его не бысть раны никоеа же. А бился с татары в лице, став напереди на первом суиме. О сем убо мнози князи и воеводы глаголаху:…Княже господине, не ставися напереди битися, но назади или на криле, или инде в опришнем месте. Он же отвещева им:…Да како аз взглаголю братия моя, потягнем вкупе с одиного, а сам лице свою почну крыти или хоронитися назади. Но яко же хощу словом, тако же и делом напереди всех и пред всеми главу свою положити за свою братию и за вся христиане, да и прочи то видевши, примут с усердием дерзновение. Да яко же рече тако и створи, бяше бо ся с татары тогда, став напереди всех, а елико одесноую и ошуюю его множество вои его битых, а самого же вкруг оступиша, акы вода многа обаполы, и много ударения ударишася по главе его и по плещема его, но от всех сих Бог заступил его в день брани и щитом истинным и оружием благоволения осенил есть над главою его, и десницею своею защитил его, и рукою крепкою и мышцею высокою Бог избавил есть, и укрепивыи его тако промежи многими ратными цел схранен бысть…Не на луки бо мои уповаю, и оружие мое не спасет мене[592]. Яко же речь Давид пророк:…Вышнего положи еси прибежище, твое не придет к тобе, зло и рана не приступит к телеси твоему, яко Ангелом своим заповесть о тебе, схранит тя в всех путех твоих, и не убошеся от стрелы, летящия в день»[593]

Впоследствии, как мы увидим, этот вполне ясный мотив божественного спасения князя приобретет несколько странные очертания…

Еще одно уточнение касается выбора даты битвы. Обращаясь к брату своему Володемеру Андреевичю и всем князем рускым, и воеводам великым, Дмитрий Иванович непосредственно накануне битвы говорит:

«…Приспе, братие, время брани нашея, прииде праздник Пречыстые Богоматери Царици Богородици и всех небесных чинов, госпоже присно всея вселеныя и честнаго Ея Рожества. Аще оживем, Осподиви оживем, аще ли умрем за миро с, Господеви есмы»[594].