Читать онлайн «Всеобщая история.». Страница 221

25i. О речах в историческом сочинении.

Что требование наше не есть что-либо невозможное, достаточное подтверждение тому дает Гомер, у которого всякий найдет много примеров требуемой нами живости рассказа. После этого всякий, я полагаю, согласится с тем, что усердные занятия историческими сочинениями составляют только третью часть задачи историка и занимают третьестепенное место. Верность нашего мнения яснее всего доказывается особенностями речей у Тимея, произносимых в народных собраниях, на поле брани и посольствами. В редких только случаях допускается произнести все речи, требуемые обстоятельствами96 дела; обыкновенно же краткие речи касаются лишь отдельных обстоятельств события; потом, наше время требует одних речей, прошлое требовало других; одни речи приличествуют этолянам, другие пелопоннесцам, третьи афинянам. Но без всякого повода уклоняться в сторону и нагромождать в речах все, что только можно сказать о данном предмете, как поступает Тимей, изобретатель речей всевозможного содержания, — это противно истине, ребячески глупо и прилично разве школьнику. За это самое свойство и не любят, и не уважают многих писателей. Необходимо, напротив, чтобы каждая речь согласовалась с характером говорящего и с обстоятельствами. Но так как трудно определить97, что и как следует сказать из всего того, что можно бы сказать о предмете, то необходимо долго упражняться и изучить правила составления речей, если мы хотим не отягощать читателя, а быть ему полезным. Хотя и нелегко дать правила для каждого отдельного случая, однако путем опыта и изучения возможно приобрести понятие об этом. Настоящая мысль наша может быть пояснена нижеследующим: если бы историки по рассмотрении обстоятельств дела, побуждений и настроения ораторов, затем по изложении произнесенных в действительности речей пожелали объяснить нам еще и причины успеха или неудачи ораторов, то мы получили бы верное представление о деле и всегда верно оценивали бы каждое положение по его ли собственным признакам или по сходству с прежними. Однако, надо полагать, доискиваться причины гораздо труднее, чем сочинять речи по книжкам. Кроме того, немногим дано говорить кратко, благовременно и находить правила такого рода красноречия; напротив, произносить пространные, бесцельные речи сумеет всякий и каждый.

25k. Чтобы подтвердить настоящее наше суждение о Тимее, мы, как раньше поступили для изобличения его в невежестве и сознательной лживости, приведем несколько отрывков общеизвестных, прославленных его речей. <...> Из людей властных в Сицилии наиболее деятельными после Гелона Старшего мы считаем Гермократа98. Тимолеонта и эпирота Пирра, коим менее всего можно было бы приписать речи, приличные детям и школьникам. Между тем Тимей в двадцать первой книге уверяет, что в то время, когда Эвримедонт99 прибыл в Сицилию и поднимал города на войну с Сиракузами, утомленные войною гелияне отрядили посольство к камаринянам для заключения перемирия, и когда те охотно приняли их предложение, обе стороны отправили тогда послов к своим союзникам и увещевали их послать надежных людей в Гелу для переговоров о замирении и об их общих выгодах. С прибытием выборных100 началось совещание, и Тимей тут же выводит Гермократа с речью такого содержания: Гермократ воздает хвалу жителям Гелы и Камарины, во-первых, за то, что они заключили перемирие между собою; во-вторых, зато, что положили начало переговорам о прекращении войны; в-третьих, они приняли меры к тому, чтобы речь о замирении вели не народные собрания, но избранники народа, хорошо понимающие разницу между войною и миром. Вслед за сим оратор приводит два-три положения, взятые из жизни, и потом находит нужным возбудить внимание слушателей и научить их, в чем состоит разница между войною и миром. Между тем немного раньше Гермократ благодарил гелиян именно за то, что рассуждения о заключении мира происходили не в народном собрании, но в совете людей, прекрасно понимающих превратности войны. Отсюда следует заключить, что Тимей не только не обладал государственным дарованием, он был не в силах даже составить удовлетворительно школьное упражнение. Конечно, всякий полагает, что слушатели требуют доказательств в том только, чего они не знают или чему не верят; напротив, считается совершенно напрасным и наивным изыскивать доказательства относительно предметов, уже слушателям известных. <...> Помимо главной ошибки, состоящей в том, что большая часть речи обращена на предметы, вовсе не требующие объяснения, Тимей влагает в уста Гермократу суждения совершенно невероятные, тому самому Гермократу, который в морской битве при Эгоспотамах находился в войске лакедемонян, а в Сицилии завладел войсками афинян вместе с их вождями. Подобная речь невозможна была бы и в устах заурядного школьника.

26. Так, Гермократ считает нужным напомнить выборным прежде всего о том, что на войне ранним утром будят спящих звуки трубы, а в мирное время пение петуха101. Затем оратор прибавляет, что Геракл учредил олимпийское состязание с прекращением военных действий на это время102, дав тем свидетельство собственного своего характера, того, что он никому из людей по доброй воле не учинял никакой беды, если же с кем воевал и обижал кого, то не иначе как по необходимости и по велению свыше. Вслед за сим оратор замечает, что Гомер выводит Зевса произносящим в гневе на Арея такие слова:

Ты ненавистнейший мне меж богов, населяющих небо,

Распря единая, брань, убийство тебе лишь приятно8*.

Точно также выражается и мудрейший из героев, Нестор:

Тот беззаконен, безроден, скиталец бездомный на свете,

Кто междоусобную брань, человекам ужасную любит9*.

С Гомером соглашается и Еврипид, когда говорит: «Мир, чреватый богатством, наилучший из блаженных богов! Как я тоскую по тебе, когда ты долго не приходишь. Боюсь, как бы старость не одолела меня раньше, чем узреть твой ласковый образ, услышать песни хоров прекрасных и шум пиршеств, украшенных венками».

К этому Гермократ добавляет, что война очень похожа на болезнь, а мир на здоровье, ибо мир восстановляет силы недужных, война губит и здоровых. Потом, в мирное время юные хоронят стариков, как велит и природа, а в военное — наоборот; самое важное то, что в военное время безопасность не существует даже в ограде стен, а в мирное — она царит до границ полей, — и так дальше. С изумлением спросишь себя: неужели мальчик, незадолго перед тем посещавший школу, прилежно занимавшийся историческими сочинениями и желающий сочинить упражнение по преподанным ему правилам, отвечающее тому или другому характеру, неужели такой мальчик высказывал бы иные мысли и в иной форме? Мне кажется, он говорил бы точно так же, как Тимей заставляет говорить Гермократа (Сокращение и Сокращение ватиканское).

26a. Речь Тимолеонта у Тимея.

...Потом, в той же книге Тимолеонт возбуждает эллинов на бой с карфагенянами, и вот они уже чуть не идут врукопашную на врага, много раз превосходящего их численно, как Тимолеонт убеждает эллинов взирать не на численность врагов, а на их малодушие. «Так, — говорит он, — Ливия густо заселена вся сплошь, а все же, когда хотят возможно выразительнее обозначить пустыню, употребляют поговорку: пустыннее Ливии, причем разумеется не безлюдность Ливии103, но малодушие ее жителей. Вообще, — прибавляет он, — кому могут быть страшны мужчины, которые всю жизнь остаются без дела и скрывают под платьем руки, этот дар природы, отличающий человека от прочих животных? Еще важнее то, продолжает Тимолеонт, что эти люди носят под сорочкой передник, чтобы враг не признал в них мужчины даже тогда, когда они падут в битве» (Сокращение ватиканское).

26b. Неуместные и неумеренные словоизлияния у Тимея.

...Когда Гелон обещал эллинам прислать в помощь двадцать тысяч сухопутного войска и двести палубных кораблей, если они уступят ему главнокомандование на суше или на море, тогда заседавшие в Коринфе вожди эллинов дали послам Гелона, как гласит молва, мудрейший ответ, именно: они объявили, чтобы Гелон приходил с войсками в звании союзника, что же касается главнокомандования, то война сама неизбежно предоставит его достойнейшему. Это ответ людей, которые не искали у сиракузян надежнейшей опоры для себя, но верили в собственные силы и всякому желающему предлагали выходить на состязание в мужестве, на борьбу за венок, коим награждается превосходство. Однако на изложение этого Тимей тратит очень много слов и при этом всячески силится доказать, что Сицилия важнее всей Эллады, что история Сицилии многозначительнее и славнее истории всего мира, что сицилийские философы — мудрейшие из всех философов, что сиракузские государственные деятели более всех прочих способны к управлению народом и наделены необычайными дарованиями, так что юные школьники при всей своей способности к забавным словоизлияниям не могут превзойти Тимея в похвальном слове о Ферсите и подобных личностях.