Читать онлайн «Дипломатия Франклина Рузвельта». Страница 92

Важно подчеркнуть, что "подкупающим" Сталина обстоятельством было то, что Рузвельт не ставил "польский вопрос" во главу угла. В данном случае надо вернуться на несколько недель назад, когда Рузвельт так объяснял свое отношение к претензиям лондонского комитета поляков. "Я сказал: вы что, думаете они (русские. - А. У.) остановятся, чтобы сделать приятное вам или нам в этом вопросе? Вы что, ожидаете, что Великобритания и мы объявим войну "дяде Джо", если они пересекут вашу старую границу? Даже если бы мы хотели этого, Россия могла бы выставить армию вдвое больше наших объединенных сил, и у нас просто не было бы шансов вмешаться в эту ситуацию. Что еще важнее, я не уверен, что честный плебисцит, если он здесь возможен, показал бы, что эти восточные провинции не предпочтут возвратиться к России. Да, я действительно полагаю, что границы 1941 года являются столь же справедливыми, как и любые другие".

Дело не ограничилось внутренними обсуждениями. В Тегеране и Рузвельт и Черчилль одобрили намерение Советского Союза произвести изменения границы между СССР и Польшей. Черчилль это сделал в первый же день встречи, вечером. Рузвельт тогда выждал паузу. Но в последний день конференции он абсолютно недвусмысленно заявил Сталину, что одобрил бы перенос восточной польской границы на запад, а западной польской границы - до реки Одер. Правда, Рузвельт сделал оговорку, что потребность в голосах польских избирателей на президентских выборах 1944 года не позволяет ему принять "никакое решение здесь, в Тегеране, или наступающей зимой" по поводу польских границ. Склонившись над картами, Черчилль и Сталин обозначили то, что Черчилль назвал "хорошим местом для жизни поляков", их новые границы. Рузвельт фактически присоединился к этому.

Именно как достижение компромисса воспринимал Рузвельт советско-американское понимание на конференции по всем основным вопросам. Эта идея отражена в едином коммюнике и во всех последующих комментариях президента. И когда Рузвельт 3 декабря вылетел из Тегерана в Каир, он был доволен: его план продвижения к искомому послевоенному миру реализуется. Он установил рабочие отношения с СССР, он нащупал возможности компромисса по польскому вопросу, он нашел в СССР понимание относительно будущей роли Китая, Западной Европы, проектов построения иного, отличающегося от предвоенного, мира. Обещание СССР выступить против Японии облегчало выполнение азиатских планов Америки. Дела шли желаемым образом.

Полагаем, не будет ошибкой сказать, что в ходе тегеранской встречи "большой тройки" Рузвельт сделал коррективы в своем стратегическом плане создания опеки "четырех полицейских" и расклада сил внутри четырехугольника. Сущность этих корректив заключалась в том, что президент пришел к выводу о возможности достаточно тесных и взаимовыгодных советско-американских отношений в будущем. Мир, в котором США и СССР станут друзьями, определенно виделся как более стабильный, более упорядоченный. Две сверхмощные державы, найдя общий язык, самым надежным образом гарантировали бы мир от войны.

Рузвельт, несомненно, ощущал успех, и он покинул Тегеран будучи убежденным, что его стратегическая линия в мировой дипломатии начала реализовываться в самых существенных своих аспектах. Теперь, в свете тегеранских договоренностей, он гораздо меньше опасался американских изоляционистов (ужас перед которыми, порожденный в 1919 - 1921 и 1935 годах, постоянно его преследовал), он верил, что сумеет убедить конгресс и общественность в необходимости выхода США на подлинно мировые позиции.

Далек был от этого оптимизма Черчилль. Идену, Морану и послу в Москве Керру он сказал после Тегерана: "Может быть еще одна кровавая война. Мне не хотелось бы видеть ее. Я хотел бы проспать. Я хотел бы спать на протяжении миллиарда лет".

Его врач отметил охватившую премьера - и столь нехарактерную для него - черную меланхолию. Но несмотря на явное физическое истощение, Черчилль отправился в Италию к генералу Г. Александеру. "Он может быть нашей последней надеждой на спасение. Мы должны что-то делать с этими проклятыми русскими".

Идейная установка Рузвельта в данном случае была противоположна тому, что выше уже называлось "рижской аксиомой" - предположению, что СССР руководствуется идеей победы коммунизма во всей Европе. Рузвельт выработал собственное представление о сути советской внешней политики. Он исходил из того, что СССР готов к коллективному сотрудничеству в послевоенном мире, что он может быть лояльным партнером и в интересах Америки достичь этого партнерства.

Перемены (или коррективы) в стратегическом видении президента, видимо, лучше всего иллюстрирует его вторая (после Тегерана) встреча с Черчиллем в Каире. У президента уже не возникало желания вызывать для закрытых бесед Чан Кайши, он был гораздо более холоден и менее уступчив с англичанами. Китайцы не получат всей обещанной прежде помощи. А вот подготовка высадки во Франции, которая даст американцам контроль над Западной и Центральной Европой, должна быть ускорена. В Чунцине Чан Кайши почувствовал, что его акции падают. Это видно из телеграммы генералиссимуса высокому американскому покровителю во время второй каирской конференции англо-американцев. Чан Кайши писал, что союзники оставляют Китай беззащитным перед механизированной мощью Японии.

Жесткость Рузвельта в Каире выразилась, помимо прочего, в том, что он в одностороннем порядке принял решение о главнокомандующем войсками союзников на Западе. Им будет генерал Эйзенхауэр. И когда президент и премьер-министр подъехали к сфинксу, смотревшему на них "с высоты сорока столетий", они напряженно молчали. И Рузвельт молчал, когда Черчилль говорил о размножающихся, как мухи, русских, которые превзойдут по численности белое население Англии и Соединенных Штатов.

Ближайшие сотрудники свидетельствуют, что возвратившийся накануне рождества 1943 года президент Рузвельт никогда не выглядел более удовлетворенным и уверенным в себе. Не задерживаясь в Белом доме, он выехал к себе в Гайд-парк - впервые за годы президентства он встречал рождество не в официальной резиденции. И его речь в сочельник по радио дышала невиданным еще оптимизмом. Он объявил, что поручил Эйзенхауэру атаковать противника "с нашей стороны компаса" навстречу победоносным войскам русских. Рузвельт сообщил американскому народу, что нашел общий язык с маршалом Сталиным. "Я полагаю, что мы найдем общую линию поведения с ним и русским народом". В этом выступлении президент заверил американцев, что они "могут смотреть в будущее с подлинной, обоснованной уверенностью", что "мир на земле, добрая воля в отношении народов могут быть утверждены и обеспечены... В Каире и Тегеране мы посвятили свои усилия выработке планов по созданию такого мира, который единственно может быть оправданием всех жертв войны".

А мы можем подвести промежуточный итог. Рузвельт накануне решающей фазы войны сделал многое для урегулирования отношений с самой важной для него страной антигитлеровской коалиции. Он фактически признал балтийские государства частью СССР, поддержал советскую точку зрения на будущие границы Польши, необходимость создания условий по постоянному ограничению Германии и Японии посредством территориальных изменений и размещения стратегических баз, предоставление четырем крупнейшим странам особых прав в будущей мировой организации. Рузвельт полагал, что он в некоторой мере ослабил (если не развеял) страхи советского руководства в отношении послевоенного англосаксонского блокирования. Это был кредит, данный историей Рузвельту накануне окончательного определения позиций в крупнейшей дипломатической борьбе.

В тени оставался фактор создаваемого атомного оружия. Ученые, да и некоторые политики, предупреждали американское руководство, что монополию на его изобретение сохранить нельзя, и лучше сделать это оружие средством объединения, а не разъединения антигитлеровской коалиции.

Черчилль уже в 1943 году беспокоился о том, чтобы американо-английские усилия не были предвосхищены немцами (логично, они враги) и русскими (а это говорило о той роли, которая отводилась ядерному оружию в послевоенной дипломатии). Заместитель У. Черчилля по вопросам атомной энергии сэр Джон Андерсон тогда же отметил, что бомба "будет устрашающим по своему значению фактором в послевоенном мире, поскольку даст любой обладающей этим секретом стране абсолютный контроль". Президент Ф. Рузвельт отдал особый приказ хранить секрет проекта "Манхеттен" не только от немцев, но, подчеркиваем, и от русских.

В конце 1943 года Минск был еще в руках немцев, Ленинград находился в тисках блокады. Западные союзники сражались лишь на Сицилии и в ливийских песках, вся Западная Европа продолжала оставаться гитлеровской крепостью. Военные действия второй раз - теперь уже с востока на запад - прокатывались над Центральной Россией. Поделиться с Советским Союзом ядерными секретами в такой обстановке явилось бы актом союзнической солидарности в самом высоком значении этого слова. Советская физическая наука отличалась высоким уровнем, и ее вклад в совместный атомный проект мог бы послужить основой сплоченности, а не раскола.