Читать онлайн «Резня в ночь на святого Варфоломея». Страница 57

В четверг 22 августа в 11 часов утра, в то время как адмирал, выйдя из дворца, остановился, чтобы прочесть письмо, которое только что дал ему один дворянин-гугенот, в 50 или 60 шагах от дворца, в него выстрелили из соседнего дома из аркебузы, и ему выстрелом оторвало палец с правой руки и пронзило левую руку: кисть и выше кисти, пуля вышла в области локтя; как только он почувствовал, что ранен, он не сказал ничего, кроме того, чтобы установили, кто виновен.

Тот, кто произвел выстрел, вышел через заднюю дверь указанного дома; он сел на коня, которого для него приготовили, и выехал из Парижа через ворота, у которых его ждал испанский жеребец, а в двух лье оттуда — турецкий скакун.

Около 400 всадников, все гугеноты, бросились в погоню за тем, кто ранил адмирала, но они не смогли его настичь и воротились в Париж в тот же день 22-го; в этот день и в последующий всех гугенотов облетел слух, что христианнейший король или герцог Анжуйский не столь уж непричастны к этому покушению: они еще говорили, что оно было совершено по распоряжению герцогов Гиза и Омаля или герцога Альбы, и они испускали угрозы против неба и земли с неслыханной дерзостью и заносчивостью.

В указанный день, 22 августа, христианнейший король и его мать посещали адмирала, который сказал королю, что даже если он потеряет левую руку, у него останется правая рука для отмщения, а также 200 000 человек, готовых прийти ему на помощь, чтобы отплатить за нанесенное оскорбление: на что король ответил, что сам он, хотя и монарх, никогда не мог и не сможет поднять более 50 тысяч человек.

По окончании этого визита, когда король воротился во дворец, явился принц Конде и потребовал каких-нибудь объяснений по поводу случившегося: при отсутствии таковых он будет знать, кому мстить; король дал ему удовлетворение, тем не менее, поскольку означенный принц обладает дьявольским духом, он не переставал угрожать королю и его близким.

В указанный день король удалился в добрый час в свои покои, и проспал 8 или 9 часов. В десять он поднялся и велел позвать Марселя, который руководит парижскими буржуа147; он велел ему предупредить некоторых капитанов городского ополчения, чтобы каждый из них ждал в готовности со своим отрядом момента, когда они услышат набат; Марсель повиновался этому приказанию.

23 августа в полночь король велел позвать герцогов де Монпансье, Гиза и Омаля, а также бастарда дАнгулема; он указал каждому из них, что кому надлежит делать; герцогу де Монпансье было поручено наведаться в покои принца Беарнского148 и Конде, чтобы посмотреть, какие лица там находятся, и чтобы в дальнейшем гвардейцы убили таких и таких, каких он назвал; а герцогу де Гизу и д'Омалю вместе с бастардом149 — отсечь голову адмирала и людей из его свиты, а также дано задание захватить и убить Монтгомери и видама Шартрского, которые поселились в предместье Сен-Жермен, расположенном за воротами; они приняли к этому меры, но не преуспели, ибо те последние ускользнули и бежали в Нормандию.

В воскресенье в день Святого Варфоломея в 3 часа утра пробил набат; все парижане начали убивать гугенотов в городе, ломая двери домов, населенных таковыми, и разграбляя все, что находили.

Вышеназванные Гиз, д'Омаль и д'Ангулем напали на дом адмирала и вступили туда, предав смерти восемь швейцарцев принца Беарнского, которые охраняли дом и пытались его защищать. Они поднялись в покои хозяина и, в то время как он лежал на кровати, герцог де Гиз выстрелил из пистолета ему в голову; затем они схватили его и выбросили нагого из окна во двор его отеля, где он получил еще немало ударов шпагами и кинжалами. Когда его хотели выбросить из окна, он сказал: «О, сударь, сжальтесь над моей старостью!» Но ему не дали времени сказать больше.

Исполнив это, они напали на дом графа де Ларошфуко и поступили с ним, с его сыном, с капитанами и дворянами, которые находились при нем, точно так же, как с адмиралом.

Немедленно после того они перешли к отелю Телиньи, зятя адмирала,150 и он подвергся такому же обращению, равно как и Брикемо, заместитель означенного адмирала, и сын последнего,151 и пятнадцать или двадцать дворян, которые все были выброшены из окон на улицу, где толпа их немедленно растерзала.

Другие католические дворяне и придворные убили много дворян-гугенотов.

Во дворце убили Бове, воспитателя принца Беарнского, и капитана Пиля, а также около 28 служителей указанного принца и принца Конде, тех, кого они больше прочих любили, а некоторые другие, которые были в городе, скрылись и спаслись.

В названном предместье Сен-Жермен, где обитала большая часть гугенотов, явившихся ко двору, убито немало из них, и среди прочих — канцлер и некоторые советники и министры упомянутых принцев и адмирала.

Герцог де Гиз, герцог д'Омаль и бастард д'Ангулем, прибывшие верхом и с большими силами, напали на жилище Монтгомери и видама Шартрского, но те, поскольку их предупредил гугенот, который перебрался через реку вплавь, успели сесть на коней и бежать, так что их не настигли: во всяком случае, после отбытия д'Олеги их преследовали.

В указанное воскресенье и последующий понедельник он видел, как волочили по улицам трупы адмирала, Ларошфуко, Телиньи, Брикемо,152 маркиза де Рье, Сен-Жоржа, Бовуара, Пиля и других; их бросили затем на телегу, и неизвестно, точно ли повесили адмирала, но прочих кинули в реку.

Резня продолжалась до вторника, 27 августа.

В означенный день христианнейший король, облаченный в свои королевские одежды, явился во дворец и объявил парламенту, что мир, который он заключил с гугенотами, он вынужден был заключить по той причине, что его народ был измучен и разорен, но что в настоящее время, когда Бог даровал ему победу над его врагами, он провозглашает недействительным и ничего не значащим эдикт, который был издан в ознаменование указанного мира, и что он желает, дабы соблюдали тот, который был опубликован прежде и согласно которому никакая иная вера, кроме католической, апостольской и римской, не может исповедоваться в его королевстве.

Некоторые принцы сказали королю, что немцы и англичане сочтут себя оскорбленными, он ответил, что нисколько на их счет не озабочен, лишь бы сохранять дружбу с католическим государем.

Принцы Беарнский и Конде сокрушены: они слова не осмеливаются сказать, и служащий статс-секретаря Виллеруа, который отправил кое-какие письма с упомянутым Олеги в Бордо, сказал ему, что 27-го они присутствовали на мессе с королем.

Упомянутый Олеги 27-го утром в Орлеане видел, как прикончили и бросили в реку многих гугенотов; перед его отбытием из Парижа, каковое имело место 26-го, после полудня, поступили вести, что в Руане и в Мо было учинено то же самое.

27-го оказалось в осаде в некоем городе, называемом Божанси, расположенном в эту сторону от Орлеана, около трех сотен гугенотов, и некоторое число католиков-аркебузьеров собирались их прикончить.

В Блуа, Шательро, Пуатье, Бордо и Байонне ничего не происходило, но католики вооружены с тем, чтобы не вспыхнуло какого-либо волнения, как приказал христианнейший король…

По всей дороге из Парижа в Байонну не наблюдается никаких возмущений народа и не замечено ничего нового. Тем временем, гугеноты, которые оказались без предводителя, не смеют ни слова сказать о том, что произошло.

(Pablie par Gachard dans les Bulletins de I' Academie royale de Belgique, 1849, t. XVI, lre partie.)

Всю ночь в Лувре держали совет. Стража была удвоена и, чтобы не насторожить адмирала, не дозволяли выходить никому, кроме тех, кто предъявлял особый пропуск короля.

Все дамы собрались в опочивальне королевы и, в неведении того, что готовилось, были полумертвы от страха. Наконец, когда приступили к исполнению, королева им сообщила, что изменники решились убить ее в ближайший вторник, ее, короля и весь двор, если только верить письмам, которые она получала. Дамы при такой вести оцепенели. Король не раздевался на ночь; но, вовсю хохоча, выслушивал мнения тех, кто составлял совет, то есть Гиза, Невера, Монпансье, Таванна, Реца, Бирага и Морвилье. Когда Морвилье, которого разбудили и который явился, весь встревоженный, почему король послал за ним в подобный час, услыхал из уст Его Величества предмет этого ночного совещания, он почувствовал, что сердце его охватил такой испуг, что перед тем, как сам король к нему обратился, он поник на своем месте, не в состоянии произнести хотя бы слово. Когда ему стало несколько легче, Его Величество попросил его высказать свое мнение. «Государь, — ответил он, — это дело довольно серьезное и немаловажное, и оно может вновь возбудить гражданскую войну, более безжалостную, чем когда-либо». Затем, по мере того как король его расспрашивал, он указал ему на неминуемую опасность и закончил, после долгих колебаний и уверток, выводом, что если все, что ему сказали, — правда, надлежит исполнить волю короля и королевы и предать смерти гугенотов. И пока говорил, не мог удержать вздохов и слез.