Читать онлайн «Нидерланды. Каприз истории». Страница 33

Дисциплине внутри конфессиональной группы придавалось в те годы даже большее значение, чем раньше. Теперь следовало охранять паству не только от инакомыслящих, но и от соблазнов благосостояния и современного бытия в самом общем смысле. Так, к примеру, в строгой кальвинистской среде моих родителей велась острая дискуссия о том, следует ли женщинам носить чулки телесного цвета. «Там плохая книга, там кино, там театр, — писал главный иллюстрированный журнал консервативных кальвинистов «De Spiegel» («Зеркало»). — Все это в равной мере пагубно, богопротивно, унижает человека, который есть подобие Бога…» А похожая газета «Onze Eeuw» («Наш век») высказывала следующее мнение: «Говорят о какой-то новой жизни, но откуда она может появиться в наше время, которое проходит в грохоте автомобильных и мотоциклетных гонок, в хождении по кинотеатрам в поисках острых ощущений?»

Большой проблемой стало появление радио. Нежелательные книги и газеты можно было не допустить в пределы семьи, посредством строгого социального контроля внутри «колонн» можно было препятствовать посещению театров, танцев, кино и политических мероприятий противников, но звук радио проникал через все разделяющие стены. «Зазвучал язык, который не следовало слышать, — писал комментатор все того лее журнала «Зеркало». — Звуки мирской музыки навязывают мысли о танцевальных залах». Да, радио «оказало очень плохую услугу» христианским семьям.

Сторонников тех или иных «колонн» — будь то ортодоксальные кальвинисты, католики, социалисты или коммунисты — посредством проповедей, газет и партийных собраний, а также бесконечных маршей, демонстраций и других массовых мероприятий постоянно мобилизовывали на борьбу с Чуждым, Другим. Только во второй половине XX века, с появлением телевидения, распространением светского мировоззрения и постепенным разрушением системы «колонн», все это утратило значение.

Однако институт «колонн» продолжал служить двум различным, а порой и противоречащим друг другу целям: с одной стороны, «колонны» способствовали сохранению в столь разделенной стране дисциплины внутри различных мировоззренческих и религиозных групп и толерантности в их отношениях друг с другом, а с другой — для сотен тысяч простых людей — и социалистов, и консервативных кальвинистов — они были чем-то вроде социального лифта, помогавшего им заглядывать за пределы собственной среды, больше слышать, видеть, учиться, образовывать себя. Таким образом, «разлагающее» радио в 30-е годы играло двоякую роль. Ведь это средство массовой информации можно было использовать и для того, чтобы подстегнуть собственный народ, и для того, чтобы изо дня в день устраивать что-то вроде «виртуальных митингов» и убеждать инакомыслящих. Первым нидерландским политиком, который в 1924 году выступил с речью по радио, не случайно был лидер консервативных «маленьких людей», председатель Антиреволюционной партии Хендрик Колейн. А первым общественным радиоканалом, появившимся в стране, стало НХРО (Нидерландское христианское радиообщество), тесно связанное с той же консервативной средой.

Другие «колонны», в свою очередь, также основали свои радиовещательные организации: «нейтральное» Всеобщее радиовещательное объединение (ВРО), красное Объединение рабочих-радиолюбителей (ОРР), Католическое радиовещание (КР) и либерально-протестантское, позднее — либеральное Просвещенное протестантское радиовещание (ППР). Таким образом, и общественное радиовещание в Нидерландах оставалось мировоззренчески разобщенным. Каждое сообщество получало — по результатам регулярных подсчетов его сторонников — определенную долю времени вещания, и каждое преподносило события дня в своих цветах и оттенках.

Телевидение с 50-х годов распределялось таким же способом: на единственном телевизионном канале — лишь позже в Нидерландах появились еще два канала — один вечер предоставляли социал-демократам, а на другой день ортодоксальным кальвинистам, за которыми иногда в середине вечера следовало «шокирующее» выступление либералов-протестантов. Коммерческие каналы до 80-х годов удавалось не допускать в страну, и таким образом эта своеобразная, но мощная система конфессионального и мировоззренческого радио- и телевещания просуществовала почти до конца XX века как последний обломок системы «колонн».

В период с 1918 по 1939 год у Нидерландов был свой вариант «сильной личности» — ранее упоминавшийся Хендрик Колейн. Ненавидимый левыми за свою жесткую политику сокращения расходов, он тем не менее пользовался авторитетом среди большей части населения. «Ложитесь спокойно спать, правительство бодрствует» — так закончил он свое выступление по радио во время одного из серьезнейших экономических кризисов, и большинство нидерландцев ему верили.

Колейн был типичным «питомцем» польдера, выросшим в фермерской семье на территории только что осушенного озера Харлеммермеер. Он обладал бойцовскими качествами и привык добиваться своего в любой ситуации; если надо, то и с применением насилия. Как и многие фермерские сыновья, он служил в армии и в 1894 году в чине лейтенанта прибыл в Нидерландскую Индию, где принял участие в печально известном походе на Ломбок. В одном из писем к жене он сообщает, что вместе с мятежниками-мужчинами ему приходилось убивать женщин и детей, не обращая внимания на их мольбы о пощаде. «Это была неприятная задача, но по-другому нельзя было никак. Солдаты охотно вколачивали им в тело свои штыки».

В 20-е и 30-е годы казалось, что такие войны в далекой Ост-Индии окончательно ушли в прошлое. Колония во всех отношениях считалась в Нидерландах чем-то само собой разумеющимся. В последний предвоенный год примерно седьмая часть национального дохода прямо или косвенно поступала из Ост-Индии, а экономика такого города, как Амстердам, в основном держалась на переработке колониальных продуктов: кофе, чая, сахара, табака и каучука. А между тем связи с Ост-Индией были и оставались не слишком надежными. Нидерландский военный флот не был в состоянии обеспечивать реальную безопасность морского сообщения между колонией и метрополией, и на самом Индонезийском архипелаге нидерландцы не могли — их колониальная армия насчитывали 35 тысяч человек — представлять серьезную военную силу для потенциального захватчика.

Большинство нидерландских политиков и властителей дум, когда о том заходила речь, не имели никакого представления об этом индонезийском мире, формально находившемся под их властью. На европейской карте он занимал бы территорию от Ирландии до Турции. И еще меньше они осознавали, как мало европейцев участвовало в сохранении их колониального режима: немногим более 100 тысяч при общем населении 70 миллионов человек. Абрахам Кёйпер в этом вопросе опередил свое время. Уже в 1914 году он писал о Нидерландской Индии как о фикции или, по меньшей мере, искусственно созданной конструкции, существованию которой так или иначе в обозримое время придет конец. Единственным убедительным основанием дальнейшего пребывания там нидерландцев, считал он, было «воспитание в индонезийском народе способности создать собственное государство».

Такой взгляд — по сути «ориенталистский» вариант гражданского идеала эпохи Просвещения — должен был в последующие десятилетия задавать тон в так называемом «этическом направлении» колониальной политики: Нидерландам следовало выполнять на Индонезийском архипелаге «нравственную миссию» «христианской державы». И действительно, в то время было открыто множество деревенских школ и медицинских пунктов; индонезийцы могли получать образование в Нидерландах, а позже и в самой Индонезии; большая часть страны была коренным образом модернизирована. Кроме того, в Нидерландах стали осознавать, что колониальному господству когда-нибудь придет конец. Впрочем, очень хотелось отодвинуть этот конец в далекое будущее. Формировавшееся националистическое движение, ведущими представителями которого были Мохаммад Хатта и Ахмед Сукарно, вызывали мало интереса. Под прикрытием красивых цивилизаторских идеалов на колонии по-прежнему делались очень большие деньги.

Вернувшись на родину, Хендрик Колейн стал одним из немногих предпринимателей международного масштаба в предвоенных Нидерландах. В течение многих лет он был директором Батавской нефтеперерабатывающей компании, предшественницы компании «Шелл». В 1922 году он сменил на посту председателя Антиреволюционной партии Абрахама Кёйпера, с 1923 по 1926 год был министром финансов, а в 1925–1926 годах и с 1933 по 1939 год — премьер-министром. Именно он определял политический курс Нидерландов в кризисные годы.

В самые скверные годы экономического кризиса безработица в Нидерландах была все-таки ниже, чем, например, в Великобритании, Германии или Соединенных Штатах. Тем не менее для многих нидерландцев эти годы оказались крайне драматичными, потому что кризисный период затянулся в стране надолго. В то время как положение в экономике, например, Германии и Франции давно стабилизировалось, безработица в Нидерландах зимой 1936 года достигла высшей точки — 500 тысяч человек, или 15,5 процентов работоспособного населения.