Читать онлайн «Безумные короли. Личная травма и судьба народов». Страница 54

Фаринелли позже рассказывал доктору Берни, что он пел те же самые четыре песни, две из которых были «Бледное солнце» и «Эти милые просторы», сочинённые Гассе, до самой смерти короля. Подсчитали, что он, таким образом, пел эти песни приблизительно 3600 ночей подряд.

Так проходили годы, король оставался пассивным, набожным и унылым, всё ещё преданным своей жене, которая определяла политику его империи. Это была трагикомедия, оживляемая периодическими припадками маниакально-депрессивного психоза у короля, и она пришла, к концу, когда у него случился тяжёлый удар 9 июля 1746 г. Маркиз д'Аржансон замечал:

«Филипп умер от огорчения и ожирения, которое он получил от чрезмерного удовлетворения своего аппетита, скорее регулярного, чем умеренного. Он был очень трудолюбив, но не делал ничего полезного. Ни один человек не преподнёс такого примера, как можно неправильно вести себя в браке, позволяя своей жене управлять собой, и она управляла им плохо. Его королева заставляла его тратить честь и богатство Испании на завоевание владений в Италии, и Богу было угодно, чтобы ей не было от этого никакой пользы».

Со смертью мужа и восшествием на престол её пасынка Фердинанда власть Елизаветы Фарнезе пришла к концу.

Но восшествие Фердинанда почти не изменило характера монархии. Новый король, четвёртый, но единственный выживший сын Филиппа от первого брака, имел одутловатое лицо с отсутствующим выражением, был коренаст и невысокого роста, «настолько толст и здоров, — так выразился Кин, — насколько могут пожелать те, кто его любит». Он проявил определённую государственную мудрость, согласившись со своими министрами, что Испании нужен период покоя и примирения. Но он унаследовал нрав своего отца. Он по природе был ленив, находя лекарство от депрессии в пьесах и опере — он и его жена были покровителями Скарлатти и Фаринелли — и в других развлечениях. В остальных отношениях он был угрюмый, подозрительный и нерешительный, и, как и отец, во времена депрессий каждый день ожидал внезапной насильственной смерти.

Он был так же привязан к жене, как и его отец, и целиком от неё зависел. Это была Барбара, дочь португальского короля Иоанна V. «Черты её лица, — заметил архидьякон Кокс, — довольно непритязательны, а первоначальная элегантность фигуры скрыта дородностью». Это было деликатное высказывание, так как лицо её было изрыто оспой, губы были толстые и у неё была хроническая астма. Темперамент у неё, по-видимому, был такой же невротический, как и у мужа, так как её собственный королевский дом Браганса не был свободен от психических расстройств. Как и её муж, она постоянно боялась внезапной смерти, чему способствовала склонность к астме. Ещё она боялась, что если муж умрёт раньше неё, она окажется в бедности, и чтобы избежать этой катастрофы, стала исключительно жадной и оставила значительное состояние своему брату, Петру Португальскому, когда умерла 27 августа 1758 г.

Казалось, её смерть ускорила погружение мужа в маниакальную депрессию. Он оставался в уединении во дворце Вильявисьоза де Одон, избегал общества, не ел, питаясь только супом, и не спал. Он завёл привычку бить своих несчастных слуг. «Король, — замечал английский посол лорд Бристоль, — погружён в меланхолию, от которой ничто не может его отвлечь, и постоянно молчит, так что нельзя получить никаких указаний, и не издаются никакие приказы… Он не бреется, ходит безо всякой одежды кроме сорочки, которую не менял поразительное время, и в ночной рубашке. Он не ложился спать десять ночей, и думают, что он не спал и пяти часов со второго числа этого месяца, а только урывками по полчаса. Он не хочет ложиться, потому что воображает, что тут же умрёт».

Фердинанд ненадолго пережил свою жену. Он пытался покончить жизнь самоубийством, при помощи ножниц, просил яда, но в конце концов умер естественной смертью на сорок седьмом году жизни 10 августа 1759 г.

В будущем ни один испанский монарх не был таким физически неполноценным, как Карл II, и не был так подвержен маниакальному психозу, как Филипп V и Фердинанд VI. В самом деле, наследник Фердинанда, его единокровный брат Карл III, сын Филиппа от Елизаветы Фарнезе, сначала наследник великого герцогства Тосканы, а позже король обеих Сицилий, оказался способным и просвещённым монархом. И всё же, образно говоря, может показаться, что гены сговорились и лишили дом испанских Бурбонов способности к хорошему правлению. Из последующих королей Карл IV отличался хорошими намерениями, но был слабым монархом, запуганным своей женой Марией Луизой, любовницей главного министра Годоя. «Что, — спрашивал король у Годоя, — делают сегодня мои подданные?» «Он никогда не дорос до зрелости, — пишет самый современный историк о его правлении, — оставшись инфантильным в знаниях и суждениях, неспособным отличить сторонников от негодяев». Превосходный портрет этой королевской семьи, написанный Гойей, безошибочно разоблачает основополагающую неспособность и примитивную бесплодность этой линии Бурбонов. Сын Карла, Фердинанд VII, был закоренелый реакционер, тогда как дочь Фердинанда, королева Изабелла II, которая взошла на трон в возрасте трёх лет, стала политически консервативной и сентиментально набожной женщиной «грубого и несколько рыхлого вида». В результате дипломатических манипуляций её неудачно выдали замуж в шестнадцать лет за её кузена, женоподобного бурбонского принца Франсиско де Асис, незрелого юнца, который любил играть в куклы даже став взрослым, и был таким ипохондриком, что отказывался встречаться с кем бы то ни было, если подозревал, что человек простужен. Хотя Изабелла привязалась, может, до одержимости, к монахине, сестре Патросинио, у которой, как говорили, появились раны Христа, королева искала утешения от несчастливого замужества на стороне. «У королевы, — писал принц-консорт, — есть любовники. Её мать, Христина, хотела навязать ей любовника, одного, по своему вкусу». Вряд ли могут быть сомнения, что в течение многих столетий, помимо сомнительного воздействия родственных браков, существовала и долго не исчезающая неврастеническая черта в испанской королевской семье, что имело неоднократные политические последствия для страны, которой они управляли.

Медичи, в отличие от Габсбургов и Бурбонов, королевской семьёй не были, но как итальянские принцы, политически изобретательные и с культурными интересами, они правили Флоренцией, за исключением краткого периода в начале XVI в., с 1430 гг. до смерти последнего великого герцога Джана Гастоне в 1737 г. Флоренция, вероятно, достигла своего апогея под умелым руководством действительного основателя семейного состояния, великого принца-купца Козимо деи Медичи и его внука Лоренцо Великолепного. Их разветвлённая банковская сеть сделала Медичи силой в экономике и политике Западной Европы, и даже после того, как их интересы сузились, Медичи долго оставались ведущей силой в Италии. Семья дала двух пап, Клемента VII и Льва X, а также непрекращающийся поток кардиналов и двух самых влиятельных королев Франции, Екатерину Медичи и Марию Медичи. Сама Флоренция несказанно обогатилась прекрасными зданиями, картинами и скульптурами, что было обеспечено покровительством Медичи и их сторонников. Как великие герцоги Тосканские Медичи обладали деспотической властью и предводительствовали роскошным двором.

К концу XVII в. флорентийцы, как и сама семья Медичи, страдали от артериального склероза, но они жили на репутации и ресурсах блестящего прошлого. Двор Медичи всё ещё был изобильным и экстравагантным в расходах, а его главы покровительствовали искусству и культуре. И всё же это в каком-то смысле фасад, которому не удавалось скрыть падение экономики Тосканы и её политическое бессилие. Страна давно уже перестала быть центром процветающей промышленности, и в сельском хозяйстве дела обстояли плохо. Её граждане облагались огромными налогами, чтобы финансировать дорогой двор и обеспечивать субсидии, которые великий герцог должен был платить иностранным державам. Самым тяжёлым бремя было для людей среднего класса, фермеров и купцов, которые всегда были опорой экономики Тосканы. В результате росла бедность и безработица. Грандиозные религиозные праздники и пышные светские зрелища, которые отвлекали флорентийцев, не могли убедительно скрыть гниющую болезнь экономики.

На самом деле Флоренция стала политически бессильной. В зарубежных поездках великого герцога Козимо III встречали торжественным церемониалом, приличествующим благородному принцу; и к его великому удовольствию он получил от императора право именоваться королевским высочеством, а не просто высочеством (титул, который, к его великой досаде, император уже даровал герцогу Савойскому), и титул Serenissimo («самый невозмутимый»), но эти почести были чисто номинальными. Флоренция превратилась в третьеразрядную страну, её армия была маленькой, а флот, когда-то существенный, практически перестал существовать. Флоренция оставалась мирной и сравнительно свободной от внешнего вмешательства только потому, что великим державам не стоило вмешиваться. Но они расположились, как стервятники, вокруг угасающей линии Медичи, и Флоренция оставалась приманкой, совершенно неспособной эффективно себя защитить.