Читать онлайн «История России XX век. Эпоха сталинизма (1923–1953). Том II». Страница 89

Так, например, если в 1930 г. в Башкирии было 2085 мечетей, то к 1934-му уцелело лишь 924, а к 1944 г. их было всего 12. В Кабардино-Балкарии и Адыгее к концу 1930-х гг. вообще не осталось мечетей. Здания мечетей или медресе превращали в клубы, склады, мастерские, фабрики, тюрьмы и т. д. Муллы, бывшие шариатские судьи и просто интеллектуалы, сведущие в традиционной литературе и богословии, в массовом порядке подвергались репрессиям (в ГУЛАГе их именовали «арабистами»). В Татарии в конце 1920–1930-х гг. было уничтожено до 30 000 улемов.

Важным орудием борьбы против ислама был отказ от традиционной арабской письменности, на которой написаны Коран и все письменное наследие мусульман. Вначале классический арабский шрифт был заменен «новометодной арабикой», а через несколько лет и вместо этого арабского алфавита была введена латиница в Азербайджане (1923), Татарии (1927), в Средней Азии (1929).

В 1930-х гг. происходит существенный поворот в культурной политике в сторону русификации мусульманских народов и «преодоления» культурных различий между ними и русскими. В ходе борьбы с пантюркизмом и усиления русификаторских тенденций мусульманские народы были переведены с латинской графики на кириллицу (1940). При этом одни и те же звуки в разных тюркских языках стали обозначаться различными кириллическими знаками, чтобы затруднить понимание узбекского или азербайджанского текста, например, татарами. В мусульманских республиках русский язык стал государственным наряду с местными языками, в программы среднего и высшего образования ввели обязательное изучение русского языка и литературы, была создана широкая сеть русских школ и русских групп в высших учебных заведениях. Три реформы алфавита, осуществленные в течение жизни одного поколения, имели крайне негативное воздействие на культуру мусульманских народов. Особенно болезненными реформы алфавита были для народов с развитой литературой – азербайджанцев, волжских татар, крымских татар, узбеков, таджиков.

Свидетельство очевидца

Знаток арабского и персидского языка, известный востоковед К.А. Антонова вспоминала: «Когда была в Ташкенте в 1983 г., я бродила по улицам заново отстроенного после землетрясения города… Я увидела ресторан, вся стена которого была покрыта белыми и голубыми изразцами, образующими многочисленные квадраты, в каждом из которых куфическим шрифтом белым по голубому фону были вписаны слова: Аллаху Акбар, то есть «Бог велик». Я не сразу сообразила, что архитектор, видимо, захотел воспроизвести старинный узбекский узор и скопировал то, что было изображено на стене Гур-Эмира или на одной из мечетей площади Регистан в Самарканде, не понимая, что перед ним не просто орнамент, а стилизованная письменность… Самое печальное, что узбеки в Ташкенте проходят мимо этой стены не видя, что перед ними не просто украшение, а слова Корана. Так далеко мы отделили их от всей прежней культуры». – «В России надо жить долго…»: Памяти К.А. Антоновой / Под ред. Л.Б. Алаева. М.: Вост. лит., 2010. С. 95.

Другим средством русификации была миграционная политика Центра. За 1926–1939 гг. на Урал и в азиатскую часть страны переселилось около 4,7 млн человек. Колонизационная волна в Среднюю Азию слагалась из двух потоков: добровольные переселенцы (в основном представители промышленных профессий, меньше – крестьяне); принудительные переселенцы – раскулаченные, ссыльные из уголовных и политических, спецпоселенцы – до и после Второй мировой войны в Среднюю Азию переселяли репрессированные народы: крымских татар, поволжских немцев, турок-месхетинцев, понтийских греков, чеченцев, корейцев и других. Если в Сибирь ссылали неблагонадежных индивидов, то в Среднюю Азию – провинившиеся народы. Большевики в этом вавилонском смешении культур и народов, не имевших прежде навыков совместного существования, видели мощное орудие русификации региона – русский с неизбежностью стал единственным языком «межнационального общения».

При этом и русская аккультурация проходила на очень низком уровне. Грамотно писать и говорить по-русски не могли в 1940-е гг. даже научные сотрудники местного происхождения среднеазиатских академий наук, европейских языков они не знали вовсе. Сказывалось полное уничтожение большевиками всей культурной элиты этих народов в два предшествовавших десятилетия.

Большевизм в России был частным (хотя и крайним) случаем увлечения авторитаризмом и тоталитаризмом. Демократии пали и в Польше, и в Прибалтике, чему содействовала незрелость демократических институтов молодых государств. В основе процессов отказа от демократии лежала новая, антихристианская идеология (отчасти – продукт национального романтизма), обожествлявшая нацию, в балтийских странах всерьез предлагали христианство в качестве государственной религии заменить язычеством. Национализм был направлен против большевизма, однако сам являл собой его ослабленное, но зеркальное отражение. Экономически отказ от демократии был вызван желанием защитить внутренний рынок, страдавший особенно в годы Великой депрессии (1929–1932).

Вместе с тем авторитарным режимам в Прибалтике и в Польше неизменно противостояла умеренная оппозиция, периодически выступавшая с публичными требованиями восстановления демократии. В Финляндии оппозиция предотвратила правый переворот, а левые социал-демократические круги обратила из политической преимущественно в социально ориентированную силу. Авторитарные правительства Польши, Эстонии и Латвии возглавляли популярные в народе лидеры; их деятельность была ответом на недовольство политикой мелких разрозненных партий. В отличие от Германии и СССР, авторитарные режимы в Польше и Прибалтике не привели к кровавым репрессиям. Но, сами того не желая, они мостили дорогу к коммунистической диктатуре, отучая народ от гражданской самоответственности и приучая к вере в вождя. Маршал Пилсудский, а после его смерти в 1935 г. генерал Эдвард Рыдз-Смиглый в Польше, Карлис Ульманис в Латвии, Константи Пятс в Эстонии, Атанас Сметона в Литве стали такими вождями своих стран, подменив нормальную демократию направляемой.

В отличие от Польши, население Финляндии и Прибалтики в первой половине ХХ в. было в основном однонациональным. Самой многонациональной была Латвия, где 12 % населения составляли русские, 3,5 % – немцы, 5 % – евреи, 3 % – поляки. В Финляндии компактно живущим нацменьшинством были шведы, населявшие район Турку (Або) и Аландские острова. Их статус определяло решение Лиги наций от 1921 г., по которому шведы пользовались широкой автономией, в том числе приоритетом шведского языка на населенной ими территории. В Литве самым крупным национальным меньшинством были евреи (8 %). Они были лояльны литовскому государству, и национальных трений между литовцами и евреями не возникало. Не было проблем в отношениях и с литовскими белорусами. Периодически возникали не очень значительные инциденты с немцами и русскими в периоды, когда Германия провоцировала отторжение Мемеля (Клайпеды), а СССР – вовлекала Литву в свой конфликт с Польшей. В первые годы независимости Литвы заметную роль играли претензии к полякам – главным образом – представителям земельной аристократии, которая в результате аграрной реформы лишилась своих экономических позиций, а также из-за спора о принадлежности Вильнюса, преимущественно населенного поляками, но считавшегося исторической столицей Литвы. В марте 1938 г. Польша, угрожая войной, принудила Литву согласиться на признание аннексии поляками Виленского округа (1920 г.) и восстановить с Польшей дипломатические отношения (31 марта 1938 г.). Но в самой Литве это решение было крайне непопулярно и вызвало смену кабинета министров. Защитником от Польши и Германии, претендовавшей на Мемель, многие литовцы видели Советскую Россию. Американский посол в Москве Дэвис посетил летом 1937 г. три прибалтийских государства. Он отметил, что в Эстонии доминируют пробританские ориентации, в Латвии – пропольские, а в Литве – просоветские.

Выборы 11 декабря 1938 г. в провинциальное собрание Мемеля дали германской партии доктора Нюмана 87,2 % голосов и 24 места из 28 в окружном парламенте. Теперь вопрос аннексии Германией этого балтийского порта был только делом нескольких месяцев.

В Латвии и Эстонии численно наиболее крупным нацменьшинством были русские. Русские составляли компактные группы населения на востоке обоих государств. Кроме того, Латвия и Эстония были местом, где проживала часть белой эмиграции – особенно те, кто сохранил там с дореволюционных времен частную собственность (доходные дома, землю, промышленные и торговые предприятия). Русская община бережно сохраняла досоветский уклад жизни, жестоко разрушаемый в СССР, строила церкви, создавала общины и братства и вела активную экономическую деятельность. Московский форштадт был фактически русским городом в составе Риги. Здесь даже улицы носили имена русских писателей – Гоголя, Пушкина, дома строились русскими архитекторами и на русский вкус, русская речь звучала повсеместно.