Читать онлайн «История Германии. Том 1. С древнейших времен до создания Германской империи». Страница 50

Комическое снижение церковных норм, инверсия социальных ролей с помощью переодевания и присвоения атрибутов более высоких чинов («последние становились первыми») позволяли вытеснить глубоко укоренный страх мирян и людей церкви перед нарушением христианских норм. Тогдашний католицизм имел отчетливо выраженный жесткий характер, его непреложные табу с неизбежностью нарушались всеми. Смех позволял компенсировать страхи, порождавшиеся нарушениями этих табу.

Еще один важный мотив карнавала — мотив осмеяния потешного короля. Буффонным правителем временно объявлялся тот, кто находился у самого подножия социальной пирамиды. Его садили задом наперед на осла, чей хвост он держал в руках вместо скипетра, на голову надевали бумажную корону. Монарх буффонов руководил всем ходом смехового сценария, слуги беспрекословно исполняли его шутливые приказания. Но и самого короля осыпали насмешками, руганью, безжалостно издевались над ним, закидывали его фигуру тухлыми яйцами и т. д. Сходные обычаи были распространены и в карнавальных традициях других стран.

Несомненно, этот ритуал имел в культурно-психологическом смысле компенсаторный характер. В ходе осмеяния потешного короля, которое носило зачастую довольно агрессивный характер, различные слои города получали возможность выплеснуть накопившиеся негативные эмоции в отношении к власти, квинтэссенцией которой была власть монарха. В отличие от аналогичных архаических обрядов, в ходе которых — как, например, во время римских сатурналий — потешный король в конце подвергался действительной казни (неслучайно на его роль избирался раб), в средневековом карнавале имела место символическая казнь короля. Провезя потешного короля по улицам города, подвергнув осмеянию и оскорблениям, толпа сбрасывала его в яму с нечистотами, находившуюся за городскими воротами.

Наконец, еще одной общей темой карнавала была тема борьбы между Масленицей (Карнавалом) и Великим Постом. Знаменитая картина Брейгеля Старшего представляет собой наглядную иллюстрацию этой темы. На переднем плане тучный и наглый Карнавал вступает в сражение с тощей бесполой фигурой — олицетворением Поста. Начало «турниру» дает герольд с трехцветным флажком. Румяный здоровяк с лоснящейся от жира рожей, Карнавал вооружен вертелом — копьем. На острие нанизаны свиная голова, жареная домашняя птица, ветчина. Карнавал оседлал винную бочку, возле которой разбросаны игральные карты. В свите его приспешников — маски, олицетворяющие буйство жизни. Невеста, которую изображает рослый детина, одета в лохмотья и едва обута. Паяц — фокусник в разноцветном колпаке, с большой сумкой на боку — толкает бочку, манипулируя кубками и «волшебной палочкой».

Пост уныл и изможден, увенчан пчелиным ульем (напоминание о чистой пище небесного происхождения). Он выезжает на шутовской турнир с деревянной лопатой пекаря вместо копья. На лопате лежат две селедки — главное блюдо «пепельной среды» (первый день Великого поста). «Колесницу» Поста тащат чахлые, бледные и хмурые монах и монашка. Пост восседает на церковном стуле, на котором повешены четки из луковиц — символ Поста. Если под эгидой Карнавала опиваются хмельным зельем, объедаются мясной и жирной пищей, танцуют, играют в азартные игры, то в царстве Поста истово соблюдают обычаи постных дней: пьют воду, подают милостыню нищим и убогим и т. д.

Победа Карнавала над Постом символизирует победу веселой разгульной жизни над жизнью серьезной, созерцательной, исполненной молитв и трудов. Очевидно, что и этот ритуал носил определенную компенсаторную нагрузку, в которой нуждались все слои города. Десакрализация, рационализация, индивидуализация — новые явления в культурно-духовном универсуме германского общества.

Город, втягивая в водоворот жизни разные слои и группы средневекового немецкого общества, существенно изменял его интеллектуальное содержание. Сам образ городской жизни учил счету, заставлял нарабатывать навыки аналитического отношения к действительности, при этом побуждая личность к постоянной активной деятельности в гораздо большей степени, чем к этому побуждала атмосфера жизни деревень и замков. Занятия ремеслом и торговлей давали больше шансов увидеть причастность собственного «Я» к результату деятельности, нежели аграрная сфера. Торгово-ремесленный образ жизни бюргеров делал германское общество более мобильным, динамичным. Человек чаще оказывался вне границ собственного узкого мирка, расширялся горизонт его видения как других людей, так и самого себя. Кроме того, усложняющаяся структура городской жизни привела к тому, что один и тот же человек мог одновременно выступать субъектом многих общественных связей. Все это прокладывало путь процессам индивидуализации и частичной десакрализации мировидения, столь характерным для эпохи высокого Средневековья.

Симптомы данных изменений многоплановы и обнаруживаются в самых разных сферах культурной жизни как на ее высших, так и низших этажах. Часы на городских башнях отмеряли «новое время», которое не подчинялось вечности, а указывало на ритмы земной жизни. Городской образ жизни был тесно связан со счетом и письмом (первое известное письмо на немецком языке датируется 1305 г.), что не могло не способствовать «расколдовыванию» такого явления, как грамотность, ранее ассоциируемой почти исключительно с «божьим даром» монашества. Изобретение в середине XV в. Иоганном Гуттенбергом (ок. 1400-1468) печатного станка также десакрализовывало сферы деятельности, связанные как с самим книгопечатанием, так и с грамотностью, образованием. Разборный металлический шрифт, формы для стандартной отливки литер, усовершенствованный пресс с четкой системой его обслуживания — все это показывало технологию рождения и изменения текстов, подвластных человеческой воле. Появилась возможность изготовлять сотни и тысячи одинаковых экземпляров. Печатные книги стали дешевле переписанных. Это не могло не способствовать быстрому распространению новых знаний, обмену идеями, росту просвещения.

Высокое Средневековье знаменовало собой радикальную перестройку всей системы образования. Оно перестает быть прерогативой лишь учено-монашеской элиты. На смену монастырским школам, доступным весьма ограниченному кругу лиц, получавшему преимущественно круг знаний религиозного характера, приходит школа, расширившая социальный состав своих учеников и спектр получаемых знаний. Бюргерство весом своих кошельков обеспечило «социальный заказ» общества: потребности в практическом знании счета, грамотности, права, обусловливали и расширившийся круг светских наук, изучаемых в школах высокого Средневековья. Возникавшие при центральных соборах, в епископских резиденциях кафедральные школы стали постепенно ориентироваться на подготовку не только ученых клириков, но и кадров для светской администрации, что также предполагало расширение преподавания мирских наук.

В XIII в. кафедральные школы в крупнейших интеллектуальных центрах Европы превратились во всеобщие школы (studia generalia), а затем в университеты. Если в XIV в. в империи было лишь 5 университетов, то в конце XV их стало уже 15. Развитие городского уклада, расширение культурного кругозора, знакомство с культурой Востока, прежде всего арабской, явившиеся следствием как крестовых походов, так и общего усложнения мировидения людей в ту эпоху, способствовало приращению естественно-научного знания. Неслучайна высокая популярность Аристотеля в эту эпоху. Важно и то, что Аристотель был «освоен» не в своем первоначальном виде, но под огромным влиянием его арабских комментаторов, в особенности Аверроэса (Ибн-Рушда), давшему ему своеобразную «материалистическую» интерпретацию.

Встретившее поначалу сопротивление со стороны богословов Парижского университета — Мекки тогдашней образованной Европы — учение Аристотеля было воспринято в штыки со стороны августиновски настроенных теологов всех стран. Понадобилась большая интеллектуальная эрудиция и усилия многих представителей новой схоластики, чтобы учение Аристотеля нашло большое число приверженцев. Начал эту работу Альберт Великий (ок. 1193-1280), который благодаря своим энциклопедическим интересам и образованности стал известен как «всеобъемлющий доктор» (Doctor universalis). Этот выходец из Швабии нашел признание среди теологов Парижа. Авторитет его был настолько велик, что руководство доминиканского ордена послало его в Кёльн, где он должен был организовать доминиканскую школу и где одним из его учеников будет Фома Аквинский (1225-1274), чьи трактаты станут вершиной и итогом теолого-рационалистических поисков.

Альберт пытался разъяснить ценность философии и наук, т. е. языческой образованности, своим современникам, зачастую относившимся к такой образованности подозрительно или даже враждебно. Настоящий философ, по мнению Альберта Великого, должен учиться и у Платона, и у Аристотеля. Именно последнего немецкий схоласт признавал главным учителем светской, или языческой, науки. Безусловно, он не считал Аристотеля непогрешимым и отмечал, что если в вопросах веры Аристотель и Августин противоречат друг другу, то следует прислушаться скорее к последнему. И тем не менее был уверен, что синтез новых знаний, черпаемых из греческих и арабских источников, с христианством возможен и интеллектуально необходим.