Читать онлайн «Царствование императора Николая II». Страница 131

Однако и в самой церкви не было единодушия по самым существенным вопросам церковного строительства, в частности в вопросе о восстановлении патриаршества. Роль церкви поэтому оставалась крайне пассивной, и в стране замечалось усиленное развитие всевозможных сект, как мистического, так и рационалистического характера (баптисты).

Религиозно-философское общество, в начале 1900-х гг. пытавшееся отыскать общий язык между интеллигенцией и церковью, уклонилось в сторону политики; это проявилось в той агитации, которую общество развило по поводу дела Бейлиса: такого крупного писателя, как В. В. Розанов, оно решило исключить за то, что тот допускал возможность ритуальных убийств. П. Б. Струве, назвав всю эту кампанию отвратительной шумихой, вышел из совета общества.

Большой интерес и оживленную полемику вызвала зимой 1913/14 г. статья А. М. Рыкачева в «Русской мысли» «О некоторых наших предубеждениях». Автор ее, молодой ученый, доказывал, что наряду со стихийным экономическим прогрессом в России «чувствуется слабость организующих сил, отсутствие общественного подъема и радости созидания». Причина этого явления в том, что в русском обществе сильны предубеждения против предпринимательской деятельности. Под влиянием марксистских теорий интеллигенция считает предпринимателей «эксплуататорами»; она готова служить им за жалованья, подчас даже очень высокие, но она не хочет сама браться за предпринимательскую деятельность. «Считается, что честнее быть агрономом на службе земледельческого земства, чем землевладельцем; статистиком у промышленника, чем промышленником. Бедность общественной культуры и приниженность личности – вот что проявляется в этом пристрастии к третьим местам, в этом страхе перед первыми ролями, в этом отказе от неприкрытого мужественного пользования властью!»

А. М. Рыкачев указывает, что «фактически возможно быть преуспевающим и влиятельным предпринимателем, не поступаясь ни своими политическими убеждениями, ни своим пониманием нравственного долга… Не здесь ли прекрасное приложение сил для всех, кого не удовлетворяет окружающая действительность… кого влечет к борьбе и творчеству?.. Хочется сказать детям и внукам тех, кто когда-то «шли в народ»: «Идите в торговлю и промышленность!»

Эти мысли, вызывавшие язвительные нападки социалистических критиков, встретили живой интерес на верхах интеллигентской молодежи.

На русской художественной литературе особенно сильно отражался глубокий духовный кризис интеллигенции. Это сказывалось не столько на более крупных писателях, обычно свободных от шаблона, сколько на «писательской массе», на рядовых сотрудниках толстых журналов. Прежние обличительные рассказы, с положительными типами из «борцов за народ», стали заменяться новеллами в стиле модерн, с разочарованными героями; личному давалось предпочтение перед «общественным».

Писателей, имевших мировую известность, после смерти Л. Н. Толстого не осталось. Максим Горький и Леонид Андреев заметно утратили популярность в широких кругах интеллигенции (хотя Горький за эти годы написал несколько выдающихся романов автобиографического характера). Наибольшей известностью пользовались И. Бунин, А. Куприн; из новых имен – Б. Зайцев, граф А. Н. Толстой, Д. Мережковский и З. Гиппиус – из области литературы все более переходили к политико-религиозной публицистике.

В поэзии общее признание получили декаденты – Бальмонт, Брюсов, Блок, Белый (причем наибольшей популярностью пользовался Блок). Из нового поколения выделялись своей острой личной лирикой Анна Ахматова и Марина Цветаева; вокруг Н. С. Гумилева создавалась группа поэтов-акмеистов, стремившихся улучшить культуру стиха. Посмертное признание получил Иннокентий Анненский, почти не замеченный при жизни. Выделялись также из многочисленной плеяды поэтов начала XX в. В. Ходасевич, Осип Мандельштам, Б. Садовский.

Новые искания в области поэзии приняли крайние формы – от стихов Хлебникова и Бурлюка, лишенных всякого смысла, кроме звукового, до поисков новых слов и особенно новых окончаний слов у Игоря Северянина, имевшего наибольший успех у широкой читающей публики, – и до футуристов, пытавшихся создать причудливую смесь поэзии и балаганного фиглярства; из футуристов несомненным дарованием обладал Вл. Маяковский.

Ни у кого из писателей этого времени уже не чувствовалось той цельности интеллигентского мировоззрения, которая преобладала в 90-х гг. и в последний раз ярко проявилась в пьесах А. П. Чехова. Из писателей старой школы В. Г. Короленко, отойдя от чистой литературы, писал свою автобиографию («История моего современника»).

В живописи передвижники и представители утилитарного искусства утратили всякое значение. Тенденциозные, поучительные картины признавались проявлением дурного вкуса. Как в поэзии символисты, так и в живописи центральное положение заняла группа «Мира искусства». Посмертная выставка картин В. А. Серова в начале 1914 г. показала, какого большого художника лишилась в нем Россия. Сомов, Шухаев, Серебрякова, Б. Григорьев, А. Н. Бенуа, как декораторы Бакст, Добужинский – вот главные имена этого периода.

Скульптура зато дала мало интересного; из многочисленных памятников, воздвигнутых на площадях и улицах русских городов, своеобразной силой выделялся памятник императору Александру III на площади перед Николаевским вокзалом в Санкт-Петербурге.

В архитектуре было мало оригинального и нового. Музей изящных искусств (имени императора Александра III) в Москве, в классическом стиле церкви Спаса на Водах и Романовская «юбилейная» в Петербурге, Федоровский собор в Царском Селе, созданные по древнерусским образцам, – наиболее заметные здания этого периода. (Менее удачна была церковь Спаса на Крови, построенная на месте убиения императора Александра II, в стиле Василия Блаженного.)

Организованная в 1913 г. в Москве Романовская церковно-археологическая выставка, устроенная в 1913 г. в Чудовом монастыре, и выставка древнерусского искусства императорского археологического института дали возможность широким русским кругам познакомиться с русским искусством XIV–XVII вв., которое так ценил государь. Художественное значение русской иконописи впервые получило должную оценку. «Эти выставки, – отмечал кадетский «Ежегодник» «Речи», – самое крупное событие в русской художественной жизни за последние годы».

В области театра также проявлялись новые течения. Московский Художественный театр, с его совершенством отделки и сотнями репетиций, переставал быть «последним словом»; начиналось увлечение «стилизациями». В театре Комиссаржевской выдвинулся режиссер Мейерхольд, ставивший пьесы в упрощенных декорациях, с условно подчеркнутой игрой артистов. Возник своеобразный и остроумный театр пародий «Кривое зеркало», подобных которому не было в Западной Европе. «Старинный театр» старался воскресить средневековые мистерии, пьесы Сервантеса, Лопе де Вега, Кальдерона. Большой успех имели театры художественных миниатюр (самый известный из них – «Летучая мышь» Балиева). В «кабачках поэтов» такие миниатюры соединялись с декламацией стихов, с художественными танцами.

Мировую известность получил в эти годы русский императорский балет; его гастроли за границей были подлинным событием художественной жизни; имена антрепренера С. Дягилева, Анны Павловой, Нижинского, Фокина прославились далеко за пределами России.

Россия 1914 г. была в гораздо меньшей степени отравлена политикой, чем Россия 1904 г. Политические партии имели весьма малое значение. Партией интеллигенции оставались по преимуществу кадеты; партией земцев – октябристы; промышленные круги за последние годы от октябристов передвинулись к прогрессистам, тогда как более правые течения не имели за собой (кроме разве поместного дворянства) какого-либо определенного общественного слоя, но находили немало сторонников в русских народных массах, преимущественно городских, в Западном крае.

Социалисты-марксисты (социал-демократы) пользовались значительным влиянием в рабочей среде и обладали, пожалуй, наиболее совершенной партийной организацией, несмотря на то что не имели «легального» существования. Социалисты-народники (социалисты-революционеры, трудовики, народные социалисты) имели много сторонников среди деревенской полуинтеллигенции. Но, кроме, быть может, социал-демократов, ни одна партия не развивала широкой планомерной пропаганды в стране.

Ни интеллигенция, усомнившаяся в своей прежней вере и не нашедшая новой, ни примитивно-социалистическая полуинтеллигенция не обладали ни политическим опытом, ни широким государственным кругозором. Среди бесформенной «общественности» по-прежнему только царская власть, опиравшаяся на крепкие традиции и долгий опыт правления, обладавшая испытанными кадрами исполнителей своих предначертаний, могла направлять жизнь многообразной страны. Эта власть, стоявшая вне и выше интересов отдельных групп и слоев населения, одна могла проводить глубокие реформы, как доказал пример закона 9 ноября. Законодательные учреждения могли служить ей не столько опорой, сколько порою полезным тормозом, а также измерительным прибором, показывающим «температуру» и «высоту давления» в стране.