Читать онлайн «Повседневная жизнь советского города: Нормы и аномалии. 1920–1930 годы.». Страница 73

Широкое распространение получила практика самоабортов. Ужасы этой манипуляции описаны в секретном документе довольно сдержанно. И все же становиться как-то не по себе, когда выясняется, что лишенные возможности обратиться к врачу женщины использовали для избавления от нежелательной беременности спицы, вязальные крючки, катетеры, йодные спринцевания, карандаши, гусиные перья, березовые лучины. Конечно, в большинстве случаев это заканчивалось страшными осложнениями. После принятия закона о запрете абортов количество случаев смерти женщин от сепсиса возросло в четыре раза. К счастью, бывали случаи, когда самоаборты заканчивались удачно, и женщина, вовремя попав в больницу, оставалась жива и относительно здорова. Но закон был безжалостен — установленный факт самоаборта мгновенно фиксировался и дело передавалось в суд. Таких ситуаций было немало. Одна из них, наиболее вопиющая, зафиксирована в поступившем в облисполком Ленсовета 21 апреля 1941 г. «Спец. донесении о симуляции изнасилования гражданки С. с целью скрытия самоаборта в Боровичском районе Лен. области». В начале апреле 1941 г. в районную больницу поступила женщина 23 лет с сильным кровотечением. Из ее рассказа врачи заключили, что она подверглась жуткому насилию. Преступники мучали ее, используя стекла от разбитого стакана, которые, действительно, были извлечены из внутренних органов пострадавшей. «Затем, — как отмечено в документе, — было установлено, что гражданка С. прибегла к симулированию изнасилования с целью совершить выкидыш на пятом месяце беременности. Дело передано в прокуратуру. Копия донесения в обком ВКП(б)[670]. Никто не пытался вдуматься в драматизм ситуации, побудивший женщину на столь страшный шаг. К сожалению, дальнейшая судьба С. неизвестна. Но, скорее всего, она на всю жизнь осталась калекой.

Чаще всего к самоабортам и услугам подпольных абортмахеров, как и до революции, прибегали молодые незамужние работницы. Однако после принятия закона 1936 г. криминальный искусственный выкидыш стал традиционным и в среде семейных женщин, нередко из номенклатурных слоев. Областной прокурор в секретной записке, направленной в обком ВКП(б) в феврале 1940 г., указывал: «Считаю необходимым довести до вашего сведения о фактах производства незаконных абортов в Лахтинском районе Лен. обл. Наибольшее число незаконных абортов в этом районе произведено женами ответственных работников. Установлены случаи самоаборта жены редактора районной газеты, использование услуг подпольного абортмахера — жена зав. отдела райкома ВКП(б), жена помощника райпрокурора, жена нарсудьи»[671].

Запрещение абортов не дало должного эффекта. Напротив, детское население в Ленинграде, как и в стране в целом, сокращалось. Причины этого явления тоже становились государственной тайной, хотя для органов здравоохранения они были очевидны. Об этом свидетельствуют выдержки из секретных сводок Ленинградского областного и городского здравотделов. Авторы докладной записки о состоянии родовспоможения в Ленинграде в 1937 г. констатировали: «Полная неподготовленность органов родовспоможения к встрече нового повышенного роста рождаемости (после закона о запрете абортов. — Н. Л.) привели к скученности и перегрузке родильных домов — факторам, повлекшим повышение смертности как среди новорожденных, так и среди рожениц»[672].

Кроме того, многие врачи, жалея женщин, все же давали разрешение на аборт по медицинским показаниям. В 1937 г. абортные комиссии выдали разрешение на операцию по искусственному выкидышу почти половине обращавшихся женщин. В Выборгском районе эта цифра достигла 70 %[673]. В том же году только 36,5 % женщин, не сумевших сделать официально разрешенный аборт, родили детей. Многие просто покинули Ленинград, не оставив сведений о дальнейшей судьбе плода. А более чем 20 %, скорее всего, либо совершили самоаборт, либо воспользовались услугами подпольных врачей. Во всяком случае, анализ причин выкидышей, проведенный гинекологами Ленинграда в 1938 г., показал, что 83,4 % женщин вообще не могут внятно объяснить причину, по которой у них прервалась беременность[674]. Еще одной тщательно скрываемой причиной уменьшения количества детей явился и рост детоубийств[675].

Принятие закона о запрещении абортов совпало с началом большого террора в СССР и установления тотальной слежки за населением посредством системы политического контроля. Его структуры практически с первых дней существования советской власти уделяли особое внимание именно контролю над жизнью граждан, протекающей в сфере приватного пространства — как физического, так социального. Примером тому может служить советская жилищная политика эпохи 20–30-х гг.

Запрет абортов еще более сузил и без того ограниченные рамки частной жизни. Как социальная аномалия, проведение искусственного выкидыша должно было фиксироваться системой органов социального контроля. И действительно, такие органы были созданы. Ими стали социально-правовые кабинеты по борьбе с абортами. Согласно инструкции наркомздрава СССР от 25 октября 1939 г., социально-правовой кабинет организовывал «регулярное, своевременное получение от врачебных комиссий по выдаче разрешений на аборт списка женщин, которым отказано в производстве аборта (не позднее 24 часов после заседания комиссии) для организации патроната (так именовалось посещение на дому. — Н. Л)». Формально инструкция указывала, что патронат не должен носить следственного характера, работникам консультаций не рекомендовалось вступать в разговоры с соседями и родственниками беременной женщины[676]. Но на практике в условиях коммуналок, общежитий, в атмосфере психоза всеобщего доносительства ни беременность, ни криминальный аборт, ни тем более проверка государственными органами не могли пройти незамеченными. Слежка за беременным женщинами осложняла и без того накаленную арестами и выселениями атмосферу в ленинградских домах. Самые потаенные стороны быта становились объектом слежки. Врачи Центрального акушерско-гинекологического института, больше известного петербуржцам как больница Отто, констатировали в служебной записке 1939 г.: «При посещении на дому патронажные сестры встречают нехороший прием со стороны женщин, получивших отказ в разрешении на аборт, в особенности в тех случаях, когда беременность не сохранилась (обычное объяснение: тяжелое подняла, оступилась, заболел живот и т. п.)»[677].

Итак, что же можно назвать частной жизнью применительно к эпохе социализма, когда самое сокровенное — интимность — ставилась законом об абортах пусть под косвенный, но жесткий государственный контроль. Действительно личными оставались только страдания почти трех поколений советских женщин, но об этом не принято было ни писать в научной литературе, ни даже говорить вслух, дабы не испортить идиллическую картину советской действительности.

Представления о норме и отклонении в повседневной жизни — подвижные исторические категории, зависящие от изменений ментальных установок населения в целом. Властные решения могут, конечно, инициировать их трансформацию. Однако истинно глубокие перемены связаны с общими социально экономическими процессами. Действительно, Петр I посредством комплекса нормативных и нормализующих суждений осуществил переворот цивилизационного уровня. Но повседневность основной массы населения он не затронул: люди продолжали вести традиционный образ жизни, руководствуясь патриархальными представлениями о нормах и аномалиях. Не слишком повлияли на систему нравственных ценностей народа реформаторские начинания Екатерины II и идеи просвещенного абсолютизма. Преобразования были приостановлены страхом перед революциями. Это усугубило разницу в ментальности и повседневной жизни большинства и меньшинства. В первой половине XIX в. главенствующую роль в формировании ментальных представлений о норме и аномалии стала играть дворянская культура с характерной для нее раздвоенностью, усугублявшейся практиками повседневной жизни русских дворян, занимавших промежуточное положение между городскими и сельскими жителями. Наиболее значимым временем изменения российской ментальности явились «великие реформы» 60–70-х гг. XIX в., когда перемены коснулись повседневности значительной массы населения России. Под влиянием экономических факторов стали формироваться, с одной стороны, буржуазная общественность, а с другой — промышленный пролетариат. На арену истории вышел новый слой людей, стереотипы поведения и мышления которых резко отличались от патриархальных русских традиций. Социально-экономические факторы оказали большее воздействие на общественную нравственность, нежели официальные идеологические суждения. И все же самые значимые перемены должны были произойти в XX в.