Читать онлайн «1941. Разгром Западного фронта». Страница 147

Справка. Есть предание, что, узнав о падении Минска, Сталин впал в депрессивное состояние и на несколько дней самоустранился от управления государством на одной из загородных дач (вроде бы в Кунцево). ВИЖ в «постперестроечный» период прошлого века (№ 6 за 1994 г., с. 27–30) попытался обелить генсека, опубликовав записи о приеме им лиц в первые дни войны. Закончив публикацию как раз 28 июня, историки в погонах сделали вывод: ничего такого не было, снова «демократы» клевещут. Но само руководство компартии за четыре года до этого «авансом» опровергло военных, ибо в журнале «Известия ЦК КПСС», выходившем под редакцией непосредственно М. С. Горбачева, были опубликованы те же самые записи, правда, с маленьким, но очень важным комментарием. Последними, кто попал на прием к Сталину в ночь с 28 на 29 июня, были: нарком вооружений Д. Ф. Устинов, начальник ГАУ генерал-полковник артиллерии Н. Д. Яковлев, секретарь МГК ВКП(б) А. С. Щербаков и член Политбюро А. И. Микоян. Самым последним (в 00:00 уже 29 июня) вошел нарком госбезопасности комиссар ГБ 3 ранга В. Н. Меркулов, в это время в кабинете, кроме самого И. В. Сталина, находились Л. П. Берия, В. М. Молотов и А. И. Микоян. Меркулов пробыл всего 15 минут, а в 00:50 от Сталина вышли все. Комментарий к спискам посетителей содержит всего семь слов: «Следующая запись датирована 1 июля 1941 г.»[454]. Вот они, недостающие два дня, когда И. В. Сталина либо вообще не было в Кремле, либо он никого не принимал! Зачем понадобилось Всеволоду Меркулову ехать в Кремль, когда там уже находился Берия? Не затем ли, чтобы сообщить НЕЧТО очень важное и секретное, такое, что нельзя было доверить даже правительственной спецсвязи? А именно: «Товарищ Сталин, по нашим сведениям, немцы заняли Минск».

С освобождением осенью 1939 г. Западной Белоруссии старая госграница СССР не утратила полностью своего прежнего значения. На ее линии, осуществляя кордонно-заградительный режим, по-прежнему размешались пограничные отряды войск НКВД СССР, и гражданским лицам, не имевшим прописки на вновь обретенной территории, можно было попасть туда только по спецпропускам, выдаваемым территориальными органами НКВД по предъявлении справки-вызова. Образец такой справки (из Волковыска, с подписью и гербовой печатью) есть в моем архиве:

«НКО СССР Волковысский военный госпиталь „20“ июня 1941 г. № 5/л, г. Волковыск.

СПРАВКА

Дана военнослужащему тов. Череватову Андрею Николаевичу в том, что он действительно находится на службе в Волковысском военном госпитале. Дана настоящая брату Череватова — Череватову Петру Николаевичу для представления в органы НКВД — Ромоданово на предмет получения пропуска на право проезда через бывшую границу СССР — Польша в город Волковыск, Зап. Белоруссия.

Начальник госпиталя военврач 2 ранга Вольпер Завделопроизводством Меньшикова Печать гербовая „Волковысский военный госпиталь НКО СССР“»[455].

Телеграмма Петру Череватову: «От поездки ко мне воздержись Андрей». НКСвязи СССР. Бланк № 72. Принята в Волковыске в 06: 1923 июня 1941 г., отправлена в 06:35, принята в 09:40 в Мордовии, Ромодановский район, с. Курилово[456].

Одним из таких «кордонных» был 18-й Житковичский погранотряд, располагавшийся в самом сердце Белорусского Полесья. Это были тихие глухие места — и таковыми они остаются по сей день — с приветливым, мирным и трудолюбивым народом, который польские геополитики и этнографы-шовинисты посчитали даже не белорусами, а «тутэйшими», то есть здешними, или «полещуками», то есть просто жителями Полесья — с их точки зрения, лицами без четко выраженного национального самосознания[457]. 22 июня спокойствие было нарушено: германская авиация бомбила столицу Полесья — областной город Пинск. А через несколько дней на восток от Бреста и Малориты потекли осколки разбитых частей 4-й армии. Через Полесье отходила целиком 75-я, отряды 6-й стрелковой и 205-й моторизованной дивизий, 20-й мотоциклетный полк 14-го мехкорпуса и множество мелких остаточных групп. По мере продвижения агрессора в глубь советской территории поток отступающих ширился: отходили уже не только от Бреста, но и от Коссово, Слонима, Барановичей, Минска; шли подразделения и отряды уже не только из 4, но и из 3, 10 и 13-й армий. Начался такой же хаос, как у Зельвы, Молодечно, Борисова, Двинска. Его попытались остановить, и не без некоторого успеха. И снова наиболее объективная картина происходивших в этих местах событий принадлежит, так сказать, «перу» чекиста. 18-м ПО командовал полковник М. Р. Аканин. В 14 часов 30 июня он направил в свой наркомат телеграмму:

«Москва Масленникову

Части РККА из Лунинец без какого-либо приказа пошли на направление Житковичи. Я через Гомель НКВД и НКГБ просил вмешаться выслать представителя армии и трибунала надо форсировать иначе сегодня части будут за рекой Случ. В Пинске сегодня противника нет.

Аканин»[458].

В ночь на 1 июля М. Р. Аканин отправил И. И. Масленникову развернутый доклад по обстановке на пинско-мозырьском направлении[459]. На участке отряда выхода частей противника и боестолкновений с ними отмечено не было, исключая обстрелы автомашин мелкими бандгруппами в 2–3 человека. Такие случаи были зафиксированы в районе Марцинковичи, Ленино, на ж.-д. разъездах Лахва и Микашевичи. Сдельные звенья самолетов противника наносили бомбовые удары по населенным пунктам, в частности по древнему городку Туров на реке Припять. На участке левого соседа (20-го Славутского Краснознаменного отряда Украинского погранокруга) было спокойно. 26 и 27 июня от Пинска на Лунинец и Житковичи началось массовое отступление армейских частей, что вынудило полковника лично выехать с маневренной группой в разведку по указанному направлению. Уже в районе погранзаставы Ленино (севернее Микашевич у дороги Слуцк — Микашевичи) им было обнаружено большое скопление разрозненных подразделений всех родов войск, двигавшихся по направлению на Житковичи. Никакого общего командования над этой массой не имелось. По приказу Аканина был разобран дорожный мост через реку Случь, что сделало невозможным дальнейший отход на восток. Старшим над этой сводной колонной он назначил начальника разведотдела штаба 28-го корпуса 4-й армии майора К. Г. Дмитриева (вероятно, к Ленино вышла часть личного состава коссовской группы войск) и приказал им выдвинуться на запад, к Лунинцу, для выполнения задач, поставленных командармом 4-й армии А. А. Коробковым, присоединяя по пути движения всех военнослужащих, идущих в Житковичи. Пограничники оказали армейцам помощь транспортом, горючим и фуражом. За мостом полковник оставил несколько танков Т-26 (вероятно, из 14-го мехкорпуса) с изношенной до предела ходовой частью. Танки имели зенитные пулеметы, и он намеревался использовать их для противовоздушной обороны моста, а в случае необходимости — для стрельбы по наземным целям. На всем протяжении от Ленино до Лунинца по дороге и прилегающих к ним участкам леса беспрерывно шли отдельные красноармейцы, командиры, группы, а также транспорт. В придорожных лесах располагались смешанные остаточные группы и подразделения, в том числе и с матчастью.

Особенно много войск скопилось в пяти километрах к востоку от Лунинца. На совещании комсостава старшим войсковым начальником был выбран зам. командира 143-й дивизии 47-го стрелкового корпуса по политчасти полковой комиссар Н. Х. Сериков (совсем как в Гражданскую войну, см. выше — так голосовали и за полковника Козыря). Но затем Сериков с двумя более-менее сколоченными батальонами (возможно, что из своей дивизии — как известно, 143-я СД вышла на переформирование только с двумя стрелковыми полками и одним артполком) в 21:30 28 июня погрузился в эшелон и убыл на Житковичи. Оставшийся за него полковник А. Н. Каранов («бьется» по ОБД, как начштаба артиллерии 14-го мехкорпуса) решил, «что далее обороняться бесцельно, так как части смешаны, плохо обеспечены боеприпасами… а многие красноармейцы без винтовок, поэтому отдал приказ на отход Житковичи всем частям в 23.00 28.6.41». Но вот что интересно, Каранов утверждал, что особенно плохо дело обстоит с боеприпасами и горючим для танков Т-34, коих, как известно, в 14-м МК не было. Эти машины имелись в 6, 11 и 13-м корпусах.

Герой Советского Союза полковник Д. П. Щербин был в 41-м году лейтенантом и командовал разведвзводом 8-го полка 4-й танковой дивизии. Он писал, что 24 июня в ходе боев под Гродно группа из нескольких боевых машин потеряла связь с основными силами и начала отходить на Волковыск. «В 4 часа утра на опушке леса недалеко от Волковыска немецкий самолет выбрасывал десант. Получили команду взять десантников в плен. Около 30 человек расстреляли на месте. Часов в 5 с Волковысской церкви по нас был открыт пулеметно-минометный огонь. Вот так нас встретил Волковыск. Предательство, измена. Обидно было до того, что слезы появлялись на глазах, а некоторые плакали от всех ужасов. От Волковыска мы взяли курс отступления к юго-западу от Минска, а 26 июня, израсходовав все боеприпасы и горючее, начали прорываться группами в Полесье — в направлении Мозыря, лишь бы не попасть в плен. И вот началось мытарство — не то ты военный, не то гражданский. Всю ночь идешь голодный, а днем смотришь из-за леса, как сплошным потоком в небе плывут двухмоторные самолеты с черной свастикой в направлении Смоленска и Москвы». Экипажи этой группы пришли в Полесье уже пешими, но ведь пришли же! Почему не могло случиться так, что кому-то повезло больше? Тем более что тракторным керосином, пригодным (если добавить моторного масла) для дизелей В-2, которые стояли на тридцатьчетверках, в полесском глухоманье наверняка можно было разжиться: на МТС, лесо- и торфоразработках или еще где-нибудь. Так и могли оказаться Т-34 из 6-го корпуса за сотни верст от Гродно — там, где никто и не думал их встретить.