Читать онлайн «Заметки о Гитлере». Страница 21

Для технологически–индустриального развития страны избыток «жизненного пространства», то есть большая протяженность при малой заселенности как раз может быть недостатком, на что к примеру как известно все время жалуется Советский Союз: он хочет и у него не получается освоить и развить огромные и богатые сырьем, но слишком уж малонаселенные области Сибири. Каждому бросается в глаза, что некоторые из беднейших и слабейших стран сегодняшнего мира огромны, некоторые из богатейших и наиболее благополучных — страны крошечные. Со своей теорией жизненного пространства Гитлер жил все еще целиком и полностью в доиндустриальном веке, хотя во многих областях — военной технологии, в массовой моторизации — он мыслил в целом вполне современно.

Но как раз это заблуждение Гитлера удивительно живуче. Потому что ностальгия о доиндустриальном веке и тревожное пресыщение по отношению к «бесчеловечному» созданному человеком миру, в который мы все быстрее вживаемся вот уже две сотни лет, были широко распространены не только во времена Гитлера, и они также как раз ныне снова сильны. Для многих современников Гитлера его идеи о жизненном пространстве были убедительными — разве не выглядит Германия действительно на карте Земли в сравнении со своей силой и количеством населения слишком маленькой? Если правда Германия снова должна была стать преимущественно крестьянской страной — о чем Гитлер, как ни странно, думал, как и Моргентау[19] — тогда действительно нужно было больше жизненного пространства, правда только в этом случае.

И идея, что в войнах двадцатого столетия в конечном итоге речь идет о мировом господстве, старше Гитлера и пережила его. Уже перед первой мировой войной Курт Рицлер, высокообразованный советник рейхсканцлера Бетманна Холльвега, писал: «Согласно идее… каждый народ жаждет вырасти, распространиться, господствовать и подчинять без конца, стремится все теснее сплачиваться и все больше себе подчинять, становиться все более высшей цельностью, пока его господство над вселенной не станет органичным». Это чистый Гитлер, только более мягко выраженный. Но тем не менее это ложное утверждение: не у каждого народа такие цели. Или к примеру, разве швейцарцы или шведы не являются народами? Ни про одну из европейских великих держав в эпоху европейского колониального империализма нельзя сказать, что они действительно, каждая из них для себя стремилась к мировому господству: слишком глубоко сидел в них столетний опыт, что они не могут устранить друг друга, что напротив каждая такая попытка к достижению господства даже только лишь в Европе непременно приведет к созданию коалиции обеспокоенных этим остальных великих держав, которая приведёт к провалу этих планов.

Пангерманисты эпохи Вильгельма, когда они мечтали о мировой державе Германии, тоже имели в виду в основном лишь то, что Германия как «мировая держава» должна стоять в одном ряду с другими. Они думали при этом о великом германском колониальном рейхе в Азии и в Африке, опирающемся на немецкое господство на европейском континенте, не о порабощении мира и мировом господстве в прямом смысле слова.

Гитлер же напротив, когда говорил о мировом господстве, определенно имел его в виду в буквальном смысле, даже если он едва ли ожидал, что при его жизни сможет достигнуть большего, чем немецкое господство над всей Европой, включая прежде всего Россию (колонии мало его интересовали). Но «Великогерманский Рейх», который он хотел создать из покоренной Европы и в котором народы должны были влиться и переплавиться в новую расовую иерархию, затем должен был стать трамплином для действительного покорения мира.

Теперь немного о том, что наш сократившийся при помощи технологий мир, которому угрожает оружие массового уничтожения, стремится к единству и что тем самым идея мирового господства — о единстве мира, мировом правительстве, мировом господстве: все это весьма близко друг к другу — в двадцатом веке снова вышла на повестку дня. Не в том заблуждение Гитлера, что он хотел объединить их в себе. Но в том, что в Германском рейхе он видел серьезного кандидата на мировое господство. Германия его времени без сомнения была великой державой, в Европе самой сильной. Но тем не менее — одной среди других, и однажды уже потерпевшей неудачу при попытке одновременно достичь господства в Европе и стать мировой державой. Только если бы удалось объединение Европы — и это должно было осуществиться не посредством завоевательных войн, — то возможно тогда такая объединенная Европа, в которую затем могла бы войти и Германия, могла бы конкурировать за мировое господство. Но объединение Европы — это же был бы еврейский интернационализм! Вместо этого Гитлер верил, что сможет достичь этого при помощи одной только народной Великой Германии, посредством расовой политики и антисемитизма: примитивное заблуждение. Биологическое вооружение Германии через улучшение расы в животноводческом смысле потребовало бы поколений, не говоря о всей проблематике. Гитлер же хотел всё, что он затеял, завершить при своей жизни. Что же однако касается антисемитизма, то Гитлер заблуждался не только в отношении евреев, но даже и в отношении антисемитов.

Гитлер действительно верил — не только цитируемые письменные и публичные, но также и устные и приватные высказывания военного времени свидетельствуют об этом — что своим антисемитизмом он достигнет всемирных симпатий к делу Германии, в определенной мере дело Германии сможет сделать делом всего человечества. Он делал ставку на то, что антисемиты есть повсюду в мире. Но гитлеровского истребительного антисемитизма не было нигде, кроме Восточной Европы, откуда он его заимствовал. И даже там он основывался, следует сказать — к чести украинцев, поляков и литовцев, не на гитлеровских фантазиях о еврейском заговоре с целью порабощения или искоренения «арийского» человечества, а на простом факте, что евреи жили там как компактный чуждый народ. Этого они не делали нигде в других местах; и соответственно нигде больше не ставилось целью искоренение или «удаление» евреев.

Большей частью антисемитизм был религиозного происхождения: ведь католическая церковь до Второго Ватиканского собора особенно боролась с евреями и иноверцами. Целью этого религиозного антисемитизма, наиболее широко распространенного, было не уничтожение евреев, а их обращение в христианство: если они давали себя окрестить, то все было в порядке.

Затем существовал еще (особенно в сельской местности) социальный антисемитизм: здесь ненавидели евреев как ростовщиков — во времена до уравнивания в правах, как известно, часто это была единственная профессия, которая им позволялась. Этот социальный антисемитизм в основе своей целью имел, как бы парадоксально звучит, равноправие евреев. Как только еврей выступал в иной функции, нежели ростовщик, этот вид антисемитизма буквально исчезал: например, еврейский врач, где он был в виде исключения, всегда высоко ценился и был востребован.

И наконец, был новый, появившийся после эмансипации евреев антисемитизм, который можно назвать конкурентным антисемитизмом. Со времени их уравнивания в правах, то есть примерно с середины девятнадцатого века, евреи — частично благодаря талантам, частично же, как повсеместно признается, вследствие их сплоченности, во многих странах очень явно заняли ведущие позиции во многих областях: особенно во всех областях культуры, но также и в медицине, адвокатуре, в прессе, в промышленности, финансах, в науке и в политике. Они проявили себя, если не прямо–таки солью земли, то все же во многих странах как соль в супе, они образовали нечто вроде элиты — в Веймарской республике, по меньшей мере в Берлине Веймарской республики, даже нечто вроде второй аристократии. И тем самым они вызвали естественно не только заслуженное восхищение, но также и зависть и антипатию. Кто по этой причине был антисемитом, тот хотел бы щелкнуть евреев по носу; он хотел бы, чтобы они вели себя немного скромнее. Но уничтожение — упаси Боже! Что вызвал Гитлер даже у антисемитов всех стран своей специфического вида бредовой ненавистью к евреям, было, по крайней мере до тех пор, пока он её только выплескивал словами, лишь покачивание головой; а позже, когда он приступил к действиям, многократный ужас. Ведь даже обычные антисемиты лишь в малой степени разделяли распространяемые Гитлером заблуждения и лжеучения о евреях, которые мы теперь лишь кратко хотим раскритиковать; кратко, потому что они собственно опровергаются уже самим их изложением, которое мы уже сделали.

Гитлер мог сколь угодно говорить, что евреи не являются религиозной общностью — каждый может видеть, что дело обстоит как раз наоборот. Еврейская религия заметно, как огромный утес, стоит перед глазами мира: первая и все–таки самая чистая монотеистическая религия, единственная, которая отважилась допустить неслыханную идею одного, не имеющего имени, образа, непостижимого и неисповедимого бога в концентрированном и жестком виде и придерживалась её. И пожалуй единственная религия, бывшая в состоянии своих верующих удержать вместе как религиозное сообщество сквозь девятнадцать столетий рассеивания и периодических преследований. Гитлер не видел этого, вероятно совершенно искренне не видел. Потому что он был, несмотря на его привычное риторическое обращение к «провидению» и к «всемогущему», не только сам по себе нерелигиозным, но и у него также не было никакого органа чувств для понимания того, что может означать религия для других людей. Он это отчетливо показал своим обращением с христианской церковью.