Читать онлайн «Древняя Месопотамия: Портрет погибшей цивилизации». Страница 66

В тех случаях, когда не применялась письменность, с успехом использовались бухгалтерские методы оперативного учета, которые, как это хорошо известно, применялись за пределами изучаемых нами цивилизаций. Имеются доказательства, что различные приспособления для оперативного учета (такие, как счеты и бирки) существовали также и в Месопотамии [2] .

Широкое распространение бюрократии как социального явления или, точнее, как способа социальной интеграции в прошлом характерно и для Месопотамии, и для Египта. Оно нашло своеобразное и неожиданное отражение в некоторых клинописных текстах, описывающих царство мертвых. В них упоминается писарь правителя умерших, который заранее составляет списки тех, кому предначертано умереть в каждый данный день [3] . Это упоминание о ''божественной бухгалтерии'' можно с большим основанием, чем деятельность божественного писца и покровителя писцов Набу, сопоставить с известной фразой Псалма 138 о Божьей книге, куда вносятся все дни людей еще до того, как они ими прожиты. Под влиянием позднейших эсхатологических веяний образ божества, мудрого администратора, пекущегося о своих клиентах и подданных, был заменен представлением о причинной обусловленности человеческой воли и таинственной его судьбе, предначертанной божеством [4] .

Кодификация законов получила широкое распространение в древние времена на Ближнем Востоке. Известно большое число собраний законов, действовавших в Месопотамии и других областях. Сохранилось несколько шумерских [5] , аккадских [6] и хеттских [7] судебников, а также ряд кодексов, включенных - в Ветхий завет. Есть также указание на то, что и в Египте существовал свод законов, записанный на папирусе [8] . Непосредственные цели таких записей очевидны: заменить устные традиции и обычаи или привести законы в соответствие с изменившимися социальными, экономическими и политическими условиями. Выше уже говорилось, что месопотамские кодексы законов превратились в ''свод'' намерений царя или бога изменить ту или иную ситуацию и имели целью подчеркнуть их заинтересованность в улучшении благосостояния своих подданных. В какой степени эти законы в действительности применялись и насколько ''буква'' закона преобладала над жизнью, нас сейчас не интересует. Однако следует заметить, что представление о безусловном подчинении условий реальной жизни требованиям писаных законов было чуждо Месопотамии, а возможно, и всему древнему Ближнему Востоку. Лишь позже и на периферии иудаизму, стремившемуся создать в идеологических целях специфическое социальное общество, удалось достичь реализации подобной практики.

Не только законы, но и сакральные знания сохранились в письменных памятниках интересующих нас цивилизаций. Под сакральными знаниями мы понимаем ''историю'' божеств, религиозных лидеров, этнических и других групп, поскольку такая ''история'', являясь частью идеологии общины верующих, поддерживала и сохраняла их объединения. Записи такого рода делались в целях сохранения основ существовавших традиций, верований и представлений, изменявшихся под воздействием социальных перемен или внешнего давления. В таких случаях причины применения письменности в корне отличались от тех, по которым требовалась кодификация законов. Цель записи - зафиксировать традицию, а не приспособить ее к реальным условиям. Предполагалось, что письменное фиксирование преданий воспрепятствует чрезмерному спонтанному росту корпуса текстов. Однако главной целью было стремление помешать теологу по-своему интерпретировать ''историю'', усложнить или включить в нее что-либо новое, влекущее за собой искажения. В этих обстоятельствах возникало несколько типичных ситуаций. Так, мог появиться текст, который одновременно отражал в своих формулировках внутреннее давление, имеющее целью изменение традиций, и тенденцию сопротивления этому. Текст Ветхого завета в том виде, в каком он сохранился, ярко отразил такой конфликт. Могло быть и по-другому: текст оставался неизменным, но явно или скрыто он сосуществовал с противоречащей ему традицией. Особая ситуация возникла, по-видимому, в Месопотамии в отношении эпоса ''О сотворении мира''; Что касается темы и стиля названного сочинения, то легко впасть в искушение увидеть в нем закрепление богословских основ веры, важных для всей цивилизации, и начать сравнивать его с египетской ''Мемфисской теологией'' [9] . Такая трактовка, подсказанная тем, что мы знаем о Ветхом завете, неприемлема для эпоса ''О сотворении мира''. Это произведение, хотя и появилось сравнительно поздно, обнаруживает влияние более ранних текстов и традиций, связанных главным образом с культом Мардука в Вавилоне. В этом эпосе на литературном уровне отражены более ранние, возможно локально ограниченные, обычаи, как, например, мимическое ритуальное представление, которое исполнялось во время празднования Нового года. Таким образом, если эпос ''О сотворении мира'' и излагает историю Мардука как историю божества и объясняет сотворение мира с позиции теологии, то и в этом случае данное произведение не предназначено для народа, а только для возрождения связи между жрецом и богом. Этот эпос читали не для верующих в качестве доказательства могущества творца мира, а самому богу. Это был гимн в честь Мардука, в котором жрецы восхваляли своего бога.

Хотя сохранилось немало документов по истории древнего Ближнего Востока, однако анналы, в которых бы тщательно фиксировались текущие события, встречаются лишь изредка и только в позднюю эпоху. Многие документы, которые на первый взгляд кажутся историографическими, на самом деле упоминают исторические события совсем для иных целей. Даже столь известный и уникальный памятник, как египетский ''Палермский камень'', при внимательном рассмотрении оказывается лишь перечнем ежегодных пожертвований фараонов различным храмам; утраченная ''Книга войн Яхве'' и некоторые вавилонские хроники и анналы отмечают победы и поражения с чисто теологических позиций. Все же эти документы предполагают существование традиции составления ежегодных хроник, которая, по-видимому, была порождена бюрократической практикой, существовавшей издавна в дворцах и храмах. Записи, содержащие фундаментальные историографические сведения, такие, как старовавилонские списки дат и перечни ассирийских эпонимов, также преследовали практические цели. По политическим, а иногда и научным соображениям, эти материалы включались порой в литературные произведения.

Использование письма для регистрации того, что мы сейчас называем научными данными, началось в Месопотамии с глубокой древности и продолжалось до последних дней существования этой цивилизации. Уже в старовавилонский период имелись записи предсказателей о гаданиях по внутренним органам животных. Наблюдения над особенностями исследуемых органов в них четко отделены от истолкования, которое давалось на основе прецедентов либо выводилось дедуктивным методом. Спустя примерно тысячу лет появились столь же точные описания движения планет среди созвездий, восходов и заходов Солнца и Луны. Хотя нет никаких письменных свидетельств, мы с уверенностью можем утверждать, что подобные наблюдения позволили позже установить определенные закономерности в движении небесных тел, которые месопотамские астрономы выразили математически, что в конце концов обеспечило греческих астрономов из Александрии важной информацией.

Письменность использовалась также как средство передачи информации на синхронном уровне для составления писем, царских указов и публичных объявлений. Благодаря прочности материалов для письма в наших руках оказались тысячи месопотамских писем. Надписи публичного характера использовались в политических и юридических целях. Их наносили на каменные обелиски характерной формы (Египет, Сирия, Месопотамия) и на каменные kudurru, наиболее типичные для Вавилонии. Бросается, однако, в глаза отсутствие в Месопотамии таких надписей, как погребальные - весьма важных для средиземноморских цивилизаций. Надписи обычно содержат обращение к прохожему, называют умершего по имени и призывают не трогать памятник. Единственный такой текст, обнаруженный в Месопотамии, говорит о матери вавилонского царя Набонида. Царь от первого лица (что типично для погребальных надписей) рассказывает о жизни матери, а также сообщает в постскриптуме о ее похоронах [12] . Форма, содержание, стиль надписи настолько мало согласуются между собой в этом позднем и уникальном документе, что у нас есть все основания признать его необычность.