Читать онлайн «История России XVIII-XIX веков». Страница 127

В сентябре 1832 г., начиная курс лекций в Московском университет, историк М. П. Погодин, который прочно связал свою ученую карьеру и общественную репутацию с идеями казенного патриотизма, использовал победу над Наполеоном как аргумент, доказывающий превосходство России над Европой: «Отразив победоносно такое нападение, освободив Европу от такого врага, низложив его с такой высоты, обладая такими средствами, не нуждаясь ни в ком и нужная всем, может ли чего-нибудь опасаться Россия? Кто осмелится оспаривать ее первенство, кто помешает ей решать судьбу Европы и судьбу всего человечества, если только она сего пожелает?» Погодин утверждал, что александровским царствованием завершился европейский период русской истории, а Николай I начал ее «своенародный», национальный период.

Это было предельно ясно выраженный разрыв с традициями екатерининского и александровского времени, когда Россия понималась как неотъемлемая и притом важная в политическом отношении часть Европы. Воздействие казенного патриотизма, утверждавшего превосходство самодержавной России над Европой, на российское общество было глубоким. Ушло в прошлое привычное для общественного сознания историко-культурное сопоставление российских и европейских порядков. Ему на смену пришло и прочно укоренилось противопоставление российских и европейских политических и социальных институтов, идея особого русского пути.

Внедряемая николаевскими идеологами, эта идея была воспринята и теми, кто не склонен был безоговорочно следовать уваровским восхвалениям православия, самодержавия и народности. Но в противовес казенному тезису о превосходстве России над Европой в идейно слабой и организационно разрозненной либеральной среде николаевского времени возникает концепция об отсталости России, отсталости изначальной, метафизической. Первоначально эта концепция была формой противостояния официальной идеологии. В известной мере она способствовала осмыслению причин реального отставания крепостной России от буржуазных государств Европы. Споры о российском превосходстве или отсталости в 1830-е гг. стали главным содержанием идейной жизни, на долгие годы они определили характер русской общественной мысли.

«Философическое письмо» П. Я. Чаадаева. Прологом великого спора о прошлом, настоящем и будущем России, о ее месте в семье просвещенных европейских государств, о русском народе и его роли в мировой истории, об истинном и казенном патриотизме стало «Философическое письмо» П. Я. Чаадаева, опубликованное в журнале «Телескоп» в 1836 г. Боевой офицер 1812 г., друг Пушкина и декабристов Чаадаев был ключевой фигурой общественной жизни николаевского времени, более четверти века он был зачинателем идейных споров и их непременным участником, до конца жизни оставаясь, по его словам, противником «разнузданного патриотизма». Русскому обществу остался неизвестен весь цикл «Философических писем», над которыми Чаадаев работал во второй половине 1820-х гг., следствием чего стало неполное и искаженное восприятие его целостной философско-политической системы.

Исключительное влияние на русское общество оказали идеи, высказанные в знаменитом первом «Философическом письме», авторская дата которого 1 декабря 1829 г. В этом письме Чаадаев провозгласил разрыв России и Европы. Он писал об убожестве русского прошлого и настоящего, о величии Европы, признав тем самым основное положение уваровской идеологии.

Его позиция была зеркальным отражением официальных воззрений. Он как бы вывернул наизнанку формулу Бенкендорфа: «Прошлое России было блестяще, ее настоящее более чем великолепно, а что касается ее будущего, оно превосходит все, что может представить себе самое смелое воображение». Идея единства исторических судеб России и Европы Чаадаевым была утрачена. Его «Философическое письмо» свидетельствовало о том, что давление николаевской идеократии на русское общество давало плоды.

В первом «Философическом письме» Чаадаев писал: «Мы живем одним настоящим в самых тесных его пределах, без прошедшего и будущего, среди мертвого застоя… Исторический опыт для нас не существует, поколения и века протекли без пользы для нас. Глядя на нас, можно было бы сказать, что общий закон человечества отменен по отношению к нам. Одинокие в мире, мы ничего не дали миру, ничему не научили его; мы не внесли ни одной идеи в массу идей человеческих, ничем не содействовали прогрессу человеческого разума, и все, что нам досталось от этого прогресса, мы исказили». Причины отсталости России он усматривал во влиянии православия, унаследованного от «жалкой, глубоко презираемой» европейскими народами Византии.

Чаадаев какрелигиозный мыслитель. Чаадаев называл себя христианским философом, был увлечен идеями католицизма. Согласно Чаадаеву прогресс человечества связан исключительно с христианством: «Одно только христианское общество действительно руководимо интересами мысли и души. В этом и состоит способность к усовершенствованию новых народов, в этом и заключается тайна их цивилизации. Здесь, в какой бы мере ни проявлялся другой интерес, всегда окажется, что он подчинен этой могучей силе, которая в христианском обществе овладевает всеми свойствами человека, подчиняет себе все способности его разума, не оставляет ничего в стороне, заставляет все служить осуществлению своего назначения. И этот интерес никогда не может быть удовлетворен до конца: он беспределен по самой своей природе; поэтому христианские народы должны постоянно идти вперед».

Христианство Чаадаев ставил выше ислама или буддизма не с точки зрения догматической, но отдавая должное его роли в стирании национальных различий и создания предпосылок единения народов. Он всецело разделял идею христианского единства и в этом отношении был последователем александровской мечты о создании единой европейской христианской нации. Правда, в отличие от Александра I, под христианством Чаадаев понимал прежде всего католическую веру. Протестантизм он считал возвращением мира «в разобщенность язычества», а на православие возлагал ответственность в бесплодности русской истории и культуры, упрекал его в порабощении народа: «И сколько различных сторон, сколько ужасов заключает в себе одно слово: раб! Вот заколдованный круг, в нем все мы гибнем, бессильные выйти из него. Вот проклятая действительность, о нее мы все разбиваемся. Вот что превращает у нас в ничто самые благородные усилия, самые великодушные порывы. Вот что парализует волю всех нас, вот что пятнает все наши добродетели. Эта ужасная язва, которая нас изводит, в чем же ее причина? Не знаю, но мне кажется, одно это могло бы заставить усомниться в православии, которым мы кичимся».

Противопоставление католичества и православия служило Чаадаеву для выявления противопоставления общественно более важного — свободы и рабства. Утверждая религиозное и культурно-историческое различие России и Западной Европы, он искал пути его преодоления, намечая для русского общества своеобразно понимаемый путь к свободе. Более ясно он писал об этом в адресованной Бенкендорфу записке: «Мы должны приложить наши старания к тому, чтобы создать себе общественную нравственность, которой у нас еще не имеется. Если нам удастся утвердить ее на религиозном базисе, как это первоначально было сделано во всех странах христианского мира, и перестроить всю нашу цивилизацию на этих новых основах, мы в таком случае окажемся на истинных путях, по коим человечество шествует к выполнению своих судеб».

Присоединение России к духовной общности европейских народов осуществимо, по Чаадаеву, только на религиозной основе. В общем цикле «Философических писем» Чаадаев выдвинул идею воссоединения церквей, которую он понимал как идею Вселенской Церкви: «Ничего не понимает в христианстве тот, кто не замечает его чисто исторической стороны, составляющей столь существенную часть вероучения, что в ней до некоторой степени заключается вся философия христианства, так как именно здесь обнаруживается, что оно сделало для людей и что ему предстоит сделать для них в будущем. В этом смысле христианская религия раскрывается не только как система нравственности, воспринятая в преходящих формах человеческого разума, но еще как божественная вечная сила, действующая всеобщим образом в мире сознаний, так что ее видимое проявление должно служить нам постоянным поучением. В этом и заключается смысл догмата символа веры о единой Вселенской Церкви». Намного опережая свое время, Чаадаев формулировал идеи экуменизма, далекие от интересов русского общества.

Оживление общественной жизни. Будучи опубликованным, первое «Философическое письмо» потрясло мыслящую Россию. Герцен сравнивал его с выстрелом, прозвучавшим в ночи и разбудившим целое поколение. Читателей привлекали общественно-политические идеи Чаадаева, который сурово судил николаевскую Россию, с обидным для национального чувства скептицизмом отзывался о ее будущем. В политическом плане его концепция была направлена против самодержавия, он стремился показать ничтожество николаевской России в сравнении со странами Западной Европы. Именно эта сторона чаа-даевской статьи вызвала наибольшие споры, возмущение дворянского общества и гонения властей. По докладу Уварова Николай I объявил Чаадаева сумасшедшим, редактор журнала «Телескоп» Н. И. Надеждин был сослан. Упоминать в печати о статье было запрещено.