Читать онлайн «Восхождение денег». Страница 69

Добро пожаловать в страну Кимерику – Китай и Америку, на долю которых приходится 10 % земной суши, четверть населения, треть мирового богатства и половина всего экономического роста за минувшие восемь лет. Это брак, заключенный на небесах. Восточные кимериканцы сберегают, западные кимериканцы тратят. Китайский импорт не дает разгуляться американской инфляции. Китайские сбережения позволяют США держать низкой учетную ставку. Дешевый китайский труд ограничивает рост заработной платы в Америке. В результате занимать дешево, а получать большую прибыль легко. Благодаря Кимерике реальные процентные ставки по всему миру, то есть стоимость заемных денег с учетом инфляции, упали на треть по сравнению со средними за пятнадцать лет значениями. Прибыли американских корпораций выросли примерно на столько же. Но есть одна загвоздка. Чем больше Китай был готов ссужать США, тем больше США хотели брать в долг. Существование Кимерики – главная причина резкого роста банковского кредитования, объемов выпуска новых облигаций и деривативов начиная с 2000 года. Оно же – главная причина роста числа хедж-фондов. Именно из-за этого симбиоза частные компании могли занимать направо и налево для покупки активов. Кимерика, или “азиатская страсть к накоплению”, как назвал это Бен Бернанке110, лежит в основе ипотечного бума в США, при котором к 2006 году можно было получить ипотеку на 100 % стоимости жилья, не имея ни работы, ни дохода, ни активов.

Кризис субстандартных ипотек 2007 года можно было предсказать. Сложнее было увидеть, что дефолты по ипотекам в Америке выльются в настоящее стихийное бедствие для всей банковской системы Запада. Мало кто понимал, что отказ заемщиков платить по этим ипотекам приведет к обесценению новых финансовых инструментов, вроде облигаций, обеспеченных портфелем закладных (CDO). Мало кто предвидел, что с падением стоимости этих инструментов рынок межбанковского кредитования впадет в летаргический сон, а ставки по краткосрочным кредитам скакнут вверх с крайне печальными последствиями для частных заемщиков. Мало кто полагал, что эти события приведут к первой с 1866 года банковской панике в Британии с последующей национализацией банка. Один управляющий хедж-фондом в июле 2007 года, то есть до того, как начались трудности на рынке, предложил поставить у своих долларов против каждого моего на то, что в США не будет экономического спада в ближайшие пять лет. Полгода спустя он признал: “Я ставил на то, что мир не скатится в тартарары. Я проиграл”. Рецессия в США началась в полную силу к маю 2008 года. Но можно ли считать это концом света?

Вряд ли Китай, не говоря уж о других развивающихся странах, не почувствует на себе последствий рецессии. США – по-прежнему крупнейший торговый партнер Китая, на их долю приходится пятая часть всего китайского экспорта. Но с другой стороны, значение экспорта для китайской экономики неуклонно снижается в последние годы111. Более того, китайские резервы позволяют Пекину стать источником капиталов для трещащих по швам американских банков. Рост числа хедж-фондов – лишь одна черта финансового мира, появившегося после 1998 года. Не менее важным был рост так называемых национальных фондов благосостояния или суверенных фондов, созданных странами с большим положительным сальдо торгового баланса для управления свалившимся на них богатством. Эти фонды управляли 2,6 триллиона долларов к концу 2007 года. По этому показателю они совсем немного отстают от государственных пенсионных фондов и резервов центральных банков мира. По прогнозу банка Morgan Stanley, в ближайшие пятнадцать лет эти фонды вырастут до 27 триллионов, что чуть меньше 9 % общемирового объема активов. Азиатские и ближневосточные суверенные фонды уже в 2007 году активно вкладывали деньги в западные финансовые корпорации, включая Barclays, Bear Stearns, Citigroup, Merrill Lynch, Morgan Stanley, UBS и частные инвестиционные фонды Blackstone и Carlyle. В какой-то момент казалось, что суверенные фонды могут спасти финансовую систему Запада. Это была бы веха в мировой истории денег. Для тех, кого Сорос язвительно окрестил “рыночными фундаменталистами”, это был бы сильный психологический удар – победителями из кризиса вышли государственные компании[75].

Но все же, каким бы элегантным ни казалось подобное, истинно кимериканское, спасение финансовой системы США, реальностью оно не стало. Во-первых, вложения китайских капиталов в американские компании вовсе не принесло заоблачных прибылей[76]. В Пекине не зря опасаются неизвестности, которая ждет банки Запада в нынешнем кризисе, особенно если учесть свопы на кредитный дефолт на сумму 62 триллиона долларов. Но, кроме того, в самом сердце Кимерики зреет политическая проблема. Конгресс США уже давно ворчал по поводу, как ему казалось, нечестной торговой политики Китая и искусственного занижения курса юаня. По мере углубления спада эта критика будет звучать все громче. Американские шаги по ослаблению монетарной политики с августа 2007 года – от снижения учетной ставки и вливания с помощью различных кредитных схем и аукционов 150 миллиардов долларов в финансовую систему страны до помощи банку JP Morgan в покупке Bear Stearns – вызвали аналогичные валютные упреки в адрес США112. С начала кризиса доллар подешевел на 25 % по сравнению с валютами основных торговых партнеров Вашингтона, в том числе на 9 % по сравнению с юанем. Это совпало с ростом спроса и падением предложения на всех сырьевых рынках. Как следствие цены на продовольствие, горючее и ископаемые выросли. Высокие цены на сырье, в свою очередь, вынуждают Китай под угрозой инфляции вводить регулирование цен и ограничивать экспорт. Это же толкает Китай на чрезвычайные шаги в поиске доступа к природным ресурсам в Африке, и не только. С точки зрения Запада, в этом есть явные признаки империализма113. Так что, может быть, как это и слышится в ее имени, Кимерика – всего лишь химера, сказочное животное, немного лев, немного козел, немного дракон.

Не кажется ли вам, что мы это уже проходили? В первую волну глобализации, сто лет назад, многие инвесторы видели прекрасный симбиоз между финансовым центром того времени, Великобританией, и самой динамичной экономикой континентальной Европы, Германией. Тогда, как и сейчас, граница между симбиозом и соперничеством была очень размытой114. Что может поставить крест на сегодняшней глобализации, как то произошло с ее предшественницей в 1914 году? Очевидный ответ – ухудшение политических отношений между Вашингтоном и Пекином, вызванное торговым спором, связанным с Тайванем, Тибетом или еще с чем-нибудь115. Пока такой сценарий кажется невероятным. Но если он станет реальностью, будущие историки с легкостью определят цепь событий, которые привели к нему. Кто-то будет возлагать вину на слишком напористый Китай, кто-то – на ошибки уставшей от своего могущества Америки. Специалисты по международным отношениям без сомнения укажут среди причин войны развал мировой системы торговли, гонку за природными богатствами и столкновение цивилизаций. Обращение к истории делает большую войну весьма вероятной. Кое-кому может даже показаться, что резкий скачок цен на сырье с 2003 по 2008 год отражал подсознательное ожидание рынками грядущего конфликта.

Важный урок, который нам следует извлечь из истории, заключается в том, что большая война может разразиться в любой момент – даже когда ее участники связаны очень прочными торговыми отношениями, а главенство англоговорящей империи кажется непоколебимым. Второй урок: чем дольше мир живет без войны, тем сложнее ее всем представить и, возможно, тем легче ей начаться. Урок третий: кризис бьет по беспечным инвесторам гораздо сильнее, чем по тем, кто уже хоть раз обжигался. Мы не раз видели, что большие кризисы происходят настолько редко, что управляющие фондами, трейдеры и банкиры могут вообще не знать, как с ними справляться. Средний трудовой стаж глав компаний на Уоллстрит – чуть больше двадцати пяти лет116, что означает, что их практический опыт не простирается дальше 1983 года и не охватывает начало великого роста нефтяных цен и десять лет после него. Одно это – достаточный повод для изучения истории финансов.

Финансовый мир как он есть – плод четырех тысячелетий экономической эволюции. Сначала были деньги; воплотив в себе отношения между кредитором и заемщиком, они породили банки – вместительные и постоянно растущие площадки для превращения сбережений одних в ссуды другим. В XIII веке человек открыл для себя государственные облигации как средство защиты потоков процентных платежей; первое по-настоящему выгодное общественное предприятие, рынок облигаций позволил проводить оценку бумаг и их обмен друг на друга и на деньги. С XVII века похожим образом стало можно приобретать доли в акционерных компаниях. С XVIII века страховые фонды, а за ними и фонды пенсионные использовали свой большой размер и закон больших чисел, чтобы создавать экономическую защиту от поддающихся вычислению рисков. В XIX веке орудия борьбы с риском вышли на новый уровень – фьючерсы и опционы стали первыми в ряду производных финансовых инструментов, или деривативов. Наконец, в XX веке миллионы людей по всему миру поддались на уговоры политиков и поместили подавляющее большинство своих средств в недвижимость.