Читать онлайн «Черная книга коммунизма». Страница 21

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Николя Верт

ГОСУДАРСТВО ПРОТИВ СВОЕГО НАРОДА

С крушением коммунизма отпала необходимость подчеркивать историческую неизбежность Великой Октябрьской социалистической революции. 1917 год может наконец стать нормальным объектом исторического исследования. К сожалению, ни историки, ни, самое главное, общество в целом не готовы порвать с основным мифом об этом нулевом годе, годе, с которого все началось, то ли к счастью народа России, то ли ему на беду.

Эта мысль свидетельствует об удивительном постоянстве: через восемьдесят лет после события все еще продолжается борьба за «право на рассказ» о нем.

Для одной школы историков, которую можно назвать «либеральной», Октябрьская революция была путчем, который силой навязала пассивному обществу кучка циничных заговорщиков, не имевших какой-либо реальной опоры в стране. Сегодня большинство русских историков, как и культурная элита и правящие круги посткоммунистической России, усвоили эту либеральную «истину». Лишенная всякой социальной и исторической содержательности, Октябрьская революция 1917 года предстает теперь несчастным случаем, перечеркнувшим естественный ход развития предреволюционной России, страны богатой, трудолюбивой, стоявшей на верном пути к демократии.

Провозглашается это громко и настойчиво, но на деле мы наблюдаем примечательную преемственность правящей элиты, почти поголовно состоящей из коммунистической номенклатуры; ее символический разрыв с «чудовищными извращениями советской системы» — главный козырь, с помощью которого русское общество освобождается от груза виновности, от неуклюжего раскаяния времен перестройки, отмеченных новыми печальными разоблачениями сталинизма. Если государственный переворот 1917 года был всего лишь несчастным случаем, русский народ — всего лишь его невинная жертва.

Сталкиваясь с подобной интерпретацией, советская историография пыталась показать, что Октябрь 1917 года был прогнозируемым, неизбежным, логическим завершением пути, по которому сознательно пошли «народные массы» под водительством большевиков. Воплощенное в разных ипостасях, это историческое направление совмещает в себе борьбу за «право на рассказ» о 1917 годе и проблему легитимности советского режима. Если Великая Октябрьская Социалистическая Революция была осуществлением замысла истории, провозвестником грядущего освобождения народов всего мира, тогда политическая система, установления, государство, возникшие в результате этого события, были, вопреки всем прегрешениям сталинизма, абсолютно законны.

Крушение советского режима совершенно естественно повлекло за собой полную делегитимизацию Октябрьской революции и одновременно исчезновение вульгарной марксистской концепции, отправленной, по известной большевистской формуле, «на свалку истории». Тем не менее так же, как и память о страхе, осколки этой расхожей теории оказались живучи, если не на Западе, то уж в бывшем Советском Союзе безусловно.

Отбросив как либеральную, так и марксистскую вульгаризацию, третье историографическое направление стремится «деидеологизировать историю» русской революции и понять, как написал Марк Ферро, что «Октябрьская революция вполне могла отвечать устремлениям народа, но что реально в ней приняли участие немногие». Среди вопросов о 1917 годе, которые приходится сегодня решать историкам, отказавшимся от упрощенной либеральной схемы, основными являются следующие:

Какую роль сыграли милитаризация экономики и известное огрубление социальных отношений вследствие вступления Российской империи в Первую мировую войну?

Явилась ли вспышка социального насилия тем самым средством, которое расчистило путь к насилию политическому, обернувшемуся затем против общества?

Как могла народная, даже простонародная, революция, антиавторитарная и антигосударственная по своему содержанию, привести к власти группу сторонников самой жестокой диктатуры и подавляющей роли государства?

Какую связь можно установить между неоспоримой радикализацией русского общества в течение всего 1917 года и большевизмом?

Прошло достаточно времени, появилось немало работ в области конфликтологии, и в этом свете Октябрьская революция предстает перед нами как одномоментная конвергенция двух факторов: захвата политической власти партией, решительно отличавшейся от всех других своей организацией, тактикой, идеологией, — и широчайшей социальной революции, многообразной и самостоятельной. Эта социальная революция проявлялась прежде всего в виде широкомасштабного крестьянского восстания, мощного движения, уходящего корнями в глубины истории, отмеченной не только вековой ненавистью к помещикам-землевладельцам, но и присущим крестьянству недоверием к городу, ко всему внешнему миру, ко всякой форме государственного вмешательства.

Период лета и осени 1917 года видится теперь как победоносный финал цикла восстаний, начавшегося в 1902 году и впервые поднявшегося до кульминационной отметки в 1905–1907 годах. 1917 год является решающим этапом масштабной аграрной революции, борьбы между крестьянами и помещиками за владение землей, за осуществление вожделенного «черного передела», т. е. перераспределения всех сельскохозяйственных угодий по числу едоков в каждом хозяйстве. Но это был и важный этап в столкновениях крестьян, протестовавших против давления города, с государственной властью. В этом смысле 1917 год есть только звено в цепи противостояний, резко обострявшихся в 1918–1922 годах, затем в 1929–1933 годах и закончившихся полным разгромом крестьянского мира, срубленного под корень насильственной коллективизацией.

Параллельно с крестьянской революцией отметим и глубочайшее разложение армии: почти десять миллионов крестьян, одетых в солдатские шинели, едва ли понимали смысл войны, которую они вели три с лишним года, — почти все военачальники жаловались на отсутствие патриотизма у этих солдат-крестьян, чей политический и гражданский героизм ограничивался околицей родного села.

Третий слой, задетый революционным брожением, составлял около 3 % активного населения, это было политически активное меньшинство, сконцентрированное преимущественно в городах, — рабочий класс. Этот класс сосредоточил в себе все противоречия бурной модернизации российской экономики, породившей в течение жизни всего одного поколения именно рабочее движение под подлинно революционными лозунгами: «Рабочий контроль» и «Власть Советам».

Четвертой составляющей революционного движения было стремление нерусских народов царской России к автономии, а в дальнейшем к независимости от центральной власти.

Каждое из этих движений имело свои собственные временные параметры, внутреннюю динамику, свои специфические чаяния, которые явно не ограничивались ни большевистскими лозунгами, ни деятельностью большевистской партии. И все эти движения на протяжении 1917 года действовали как разрушительные силы, способствующие развалу традиционных учреждений, а если говорить более общо, всяких форм управления. На короткий, но решающий момент (конец 1917 года) выступление большевиков — политического меньшинства, действовавшего, по сути дела, в вакууме, — совпало со стремлениями большинства, хотя цели и средства их достижения различались у тех и у других. На один миг совпали, точнее сказать, слились воедино государственный переворот и социальная революция, перед тем как разойтись на несколько десятилетий — и это были десятилетия диктатуры.

Социальные и национальные движения, приведшие к взрыву осенью 1917 года, развивались в весьма необычной обстановке всеобщей войны, которая сама по себе была источником общего упадка и огрубления, экономического кризиса, социальных потрясений и падения авторитета государства.

Первая мировая война никак не могла способствовать ни укреплению власти государя, ни консолидации общества, и без того достаточно разобщенного; напротив, она разоблачила слабости самодержавного режима, уже поколебленного революцией 1905–1907 годов, ослабленного непоследовательной политикой, когда власти то нехотя уступали давлению общества, то делали попытки вернуться на путь консерватизма. Война обнажила также слабые места еще неоконченной модернизации экономики, в большой степени зависящей от регулярного притока иностранных капиталовложений, специалистов и технологий. Она углубила и без того глубокую трещину между Россией городской — Россией промышленной, Россией правящей — и Россией деревенской, никак не участвующей в управлении, замыкающейся в своих местных, общинных структурах.