Читать онлайн «Марк Аврелий и конец античного мира». Страница 59

Церковь ни в чем не походила на храм, так как поддерживался абсолютный принцип, что Бог не нуждается в храме и что его истинный храм сердце праведника. Никакой особой архитектуры, по которой ее можно бы было узнать, она не имела; но это уже было отдельное здание, называвшееся домом Господним, и с ним уже начинали связывать самые нежные проявления христианского благочестия. Ночные собрания, именно потому, что они были запрещены законом, сильно прельщали воображение. В сущности, хотя истинный христианин ненавидел храмы, церковь втайне стремилась сделаться храмом; в средние века, она и достигла цели вполне; часовня и церковь наших дней гораздо более походит на древние храмы, чем на церкви II века.

Особая, быстро распространившаяся мысль значительно способствовала этому превращению: вообразили, что евхаристия была жертвоприношением, так как она была памятником верховной жертвы, принесенной Иисусом. Это предположение заполнило пробел, который поверхностные люди видели в новой религии, a именно отсутствие жертвоприношения. Таким образом, стол для евхаристии сделался алтарем, и заговорили о приношениях и пожертвованиях. Такими приношениями явились именно хлеб и вино, которые приносились более достаточными из числа верующих, чтобы не обременять церкви собой, и чтобы остальное поступало бедным и прислуживающим при церкви. Очевидно, что подобное учение должно было вести ко многим недоразумеииям. Средние века, столь злоупотреблявшие обедней путем преувеличения мысли о жертвоприношении, дошли до очень больших странностей. От перемены к перемене дошли до глухой обедни, где человек, в маленьком уголке, с ребенком, заменяющим народ, председательствует в единоличном собрании, беспрестанно переговаривается с людьми, которых там нет, делает внушения отсутствующим, сам для себя приносит жертву и сам себе дает лобзание мира.

В конце II века, суббота почти совсем исчезла у христиан. Держаться ее было признаком иудейства, нехорошим признаком. Первые поколения христиан праздновали и субботу и воскресение, одну в память о сотворении мира, другое в память Воскресения Христова. Потом все сосредоточивается на воскресении. Это не значит, чтобы этот второй день считали буквально днем отдыха; суббота была отменена, а не перенесена; но воскресное празднество и в особенности мысль, что этот день весь должен быть посвящен радости (запрещалось воздерживаться от пищи, молиться на коленях) вновь привели к воздержанию от работы слуг. Гораздо уже позднее пришли к мысли, что субботнее правило применимо к воскресению. Первые правила на этот счет касались только рабов, которым, из жалости, хотели обеспечить праздничные дни. Четверг и пятница, dies stationum, были посвящены воздержанию от пищи, коленопреклонению и воспоминанию о страстях Господних. Годовыми праздниками остались два еврейских праздника, Пасха и Пятидесятница, с сказанным выше изменением срока. Праздннк Кущей был на половину отменен. Обычай махания ветвями с криком "Осанна!" связали более или менее удачно с воскресением, предшествовавшим Пасхе, в память одного обстоятельства последней недели жизни Иисуса. В великую пятницу не вкушали пищи; в этот день воздерживались от святого лобзания.

Поклонение мученикам занимало уже столь значительное место, что язычники и евреи возражали против него, утверждая, что христиане чтут мучеников больше, чем самого Христа. Их хоронили в виду воскресения, и с такими утонченностями роскоши, которые составляли резкую противоположность с простотой христианских нравов; доходили почти до поклонения их костям. В годовщину их смерти стекались к их могилам, читали описание их мученичества, совершали в память их таинство евхаристии. Это было распространение обычая поминания мертвых, благочестивой привычки, занимавшей большое место в жизни христиан. Немногого уже недоставало до служения обеден в память покойнников. В поминальные дни приносили за них хлеб и вино, как если бы они еще жили; присоединяли их имена к молитвам, предшествовавшим освящению, и вкушали хлеб в общении с ними. Таким образом, поклонение святым, при помощи которого язычество устроило себе местечко в церкви, и молитвы за покойников, бывшие источником величайших средневековых здоупотреблений, были связаны с самыми возвышенными и чистыми стремлениями первобытного христианства.

Церковное пение началось очень рано и было одним из выражений христианской сознательности. Оно применялось к гимнам, коих сочинение предоставлялось желающим, и образец которых мы имеем в гимне Христу Климента Александрийского. Размер был короткий и легкий, сходный с размером песен того времени, тех, например, которые приписывали Анакреону. Во всяком случае, он не имел ничего общего с речитативом псалмов. Некоторые его следы можно отыскать в пасхальной литургии наших церквей, которая особенно сохранила архаический пошиб, в Victimoe paschali, в О filiet filioe и в иудео-христианском Alleluia. Carmen ani teluoaniim, o котором говорит Плиний, или служба in galli cantu, сохранились, вероятно, в Hymnum dicat turba fratrum, в особенности в следующей строфе, коей серебристый звук почти воспроизводиг нам былой ее напев:

Galli cantus, galli plausus

Proximum sentit diem,

Et ante lucem rrantiemus

Christum regem seculo.

Крещение совершенно заменило обрезание, которому у евреев оно только предшествовало. Оно совершалось посредством троекратного погружения, в отдельном помещении, близ церкви: затем просвещенного вводили в собрание верующих. За крещением следовало возложение рук, еврейский обряд при посвящении в равнины. Это называлось крещением Духа; без него крещение водой почиталось недостаточным. Крещение было лишь разрывом с прошлым; только посредством возложения рук человек действительно становился христианином. К нему присоединяли помазание маслом, откуда и ведется то, что теперь называют миропомазанием, и своего рода исповедание веры, по, вопросам и ответам. Все это составляло окончательную печать sphragis. Идея таинства, ее opere operate, таинство, понимаемое как своего рода магическое действие, становилось таким образом одной из основ христианского богословия. В III веке установилось перед крещением известное послушничество, оглашение. Верующий доходил до порога церкви лишь после нескольких степеней посвящения. Крещение детей возникает в конце II века. Оно будет иметь решительных противников даже в IV веке .

Покаяние уже было упорядочено в Риме ко времени лже-Ерма. Это учреждение, предполагающее сообщество очень крепко организованное, получило поразительное развитие. Удивительно, что оно не разрушило зарождавшейся церкви. Если что-либо ясно показывает, до какой степени церковь была любима и какую напряженную радость в ней находили, так это суровость испытаний, которым подчинялись, чтобы возвратиться в ее лоно и снова занять утраченное место в среде святых. Исповедь, или признание в грехе, уже применявшееся у евреев, было первым условием христианского покаяния.

Ясно, что никогда материальная часть культа не была проще. Сосуды Вечери сделались священными лишь постепенно. Прежде всего обратили известное внимание на стеклянные блюдечки, которыми при этом пользовались. Поклонение кресту выражало скорее почтение, чем культ. Символика оставалось простой до крайности. Пальмовые листья, голубь с веткой, рыба Iхore, якорь, феникс, A.W, буква Т, обозначающая крест, и быть может уже хризимон для обозначения Христа, - вот почти все допускавшиеся аллегорические фигуры. Сам крест никогда не изображался, ни в церквях, ни в домах; напротив, крестное знамение, делаемое поднесением руки ко лбу, часто повторялось; но возможно, что этот обычай был особенно дорог монтанистам.

Зато культ сердца был более развит, чем когда-либо. Хотя свобода первобытных проявлений духа была уже очень стеснена епископами, духовные дары, чудеса, непосредственное вдохновение продолжались в церкви и были ее жизнью. Ириней видит в этих сверхъестествеяных способностях отличительный признак церкви Иисуса. Лионские мученики еще ими пользуются. Тертуллиан считает себя окруженным непрерывными чудесами. He y одних монтанистов приписывали простейшим действиям сверхчеловеческий характер. Боговдохновенность и чудотворство были во всей церкви постоянным явлением. Только и было речей, что о женщинах-спиритках, которые давали ответы и были как бы лирами, звучавшими от удара божественного смычка. Сестра, о коей память нам сохранил Тертуллиан, поражает всю церковь своими видениями. Как коринфские иллюминаты времени св. Павла, она связывает свои откровения с церковными торжествами, читает в сердцах, указывает целебные средства, видит души в телесном виде, как маленькие существа в человеческом образе, воздушные, блестящие, нежные и прозрачные. Дети, подверженные приступам экстаза, также иногда считались выразителями велений божественного Слова.

Сверхъестественное врачевание было первым из этих даров, которые считали как бы наследием Иисуса. Орудием при этом служило священное миро. Язычники часто были исцеляемы маслом христиан. Что же касается исскуства изгонять демонов, все признавали за христианскими заклинателями большое преимущество. К ним на исцеление приводили бесноватых отовсюду, совершенно, как это и теперь делается на Востоке. Случалось даже, что не-христиане заклинали именем Иисуса. Некоторые христиане на это негодовали; но большинство радовалось, усматривая в этом преклонение перед истиной. На этом не остановились. Так как лжебоги были лишь демонами, то власть изгнания демонов предподагала власть разоблачения лжебогов. Заклинатель подпадал таким образом обвинению в волшебстве, которое отражалось на всей церкви.