Читать онлайн «Исповедь книгочея, который учил букве, а укреплял дух». Страница 88

И лед не тает...

Войди в меня,

Сложи меня,

Сюжет!

УРОК ФРАНЦИСКА,

который не учил

ничему,

а только

и делал,

что жил

"...ПРОЙДЯ ЕЩЕ НЕМНОГО ДАЛЬШЕ, святой Франциск еще раз восклицает громко: - Брат Лев, овечка божия, пусть меньший брат говорит языком ангелов и познает движения звезд и свойства растений; и пусть ему откроются все сокровища земные, пусть узнает он свойства птиц и рыб, и всех животных, и людей, и деревьев, и камней, и корней, и вод; запиши, что не в этом совершенная радость. - И, пройдя еще немного, святой Франциск восклицает громко: - Брат Лев, пусть научился бы меньший брат так хорошо проповедовать, что обратил бы в веру Христову всех неверных; запиши, что не в этом совершенная радость. - И когда он говорил таким образом на протяжении двух миль, брат Лев с великим изумлением спросил его и сказал: - Отец, я прошу тебя во имя божие, скажи мне, в чем же совершенная радость..."

И Франциск отвечал ему ... Нет-нет! Не ему (ему он ответил словом), а папе Иннокентию III - делом, простодушным человеческим жестом, естественным, как листок на ветру, как роса на этом листке или как воробушек - росинку эту в охрипшее горло...

Что же он там сделал такое?

Средневековый хронист рассказывает.

Папа Иннокентий III, выслушав среди кардиналов консистории устав божьего человека Франциска, нечесаного, с длинной бородою, в лохмотьях, с нависшими черными бровями, сказал ему: "Ступай, сын мой, и поищи свиней; с ними у тебя, кажется, более общего, чем с людьми; поваляйся с ними в грязи, передай им твой устав и упражняйся на них в проповедях твоих". Франциск наклонил голову, вышел и, найдя стадо свиней, в точности так и поступил: стал валяться с ними на земле. Весь в грязи, он вернулся - и вновь к папе: "Владыко, я исполнил твое приказание; услышь и ты теперь мою мольбу". Растроганный и огорченный собою, папа выслушал Франциска, человека божьего.

Вопрос - ответ. На слово - дело. В результате целая жизнь, сложенная из таких вот жестов-поступков. Легко сложенная - простодушно, как у юродивого; беззаботно, как у ребенка играющего; внезапно, как у жонглера-эксцентрика; весело, как у ваганта-бродяги...

Сквозь текст проступила жизнь, ставши образцом, примером, поучением.

Не для всех, конечно. Зато надолго - вот уже восьмое столетие.

Какая-то совершенно новая, внетекстовая, педагогика: учительская, а не ученая; ученическая, а не школярская. А может быть, и не учительская вовсе? Да и педагогика ли? Без зубрежки, без латыни, без выволочки за нерадение, а учит. Учит ли?..

Пробирает до дрожи.

Слеза. Воробушек. Божья роса. Листок на ветру.

К свиньям - и роса божья? Но вовсе странно: Франциск и средневековый ученый (пускай даже ученый человек). Не с неба ли он, этот ассизский бродяжка, свалился на страницы моего сочинения про средневекового книгочея ученого человека?

Всмотримся...

ХРИСТОС покаяния и Христос, открывающий своим ученикам обетование о "Страшном суде". "Темные века" знали Христа-учителя, учившего прежде всего этому. Но... Христос, радующийся в Кане Галилейской и заповедующий подражать лилиям и птицам небесным. Именно у этого Христа учится ассизский святой. Следует ему. И все это на фоне ожидания европейским человечеством Христа грозного судии в предфранцисканские Абеляровы времена, когда "во много раз и гораздо тяжелей, чем можно поверить, поднялось в то время гонение на святую церковь, какого не было от ее начала: отовсюду ужас, отовсюду опасность, извне - меч, внутри - ересь и подкуп" - говорит средневековый источник. Истаивает ощущение Христа, пребывающего на земле.

Но (еще раз): Христос, протягивающий ученикам новозаветные хлеб и вино, что в одной его руке, а другой рукою обрекающий на вечные муки тех, кто осужден.

А таинства меж тем поверяются, как это мы уже видели, разумом: свидетельства Христа о себе, явленные в природе и в людях, слабо приемлются. И вот уже Антихрист почти что здесь, а Христос едва ли не вне мира. Такие дела...

С. Дурылин в предисловии к "Цветочкам" Франциска Ассизского пишет: "Когда в отчаянии и тоске св. Антоний воскликнул однажды: "Господи! Где же ты? Я сорок лет ищу тебя и не нахожу!" - Он услышал голос Христа: "Я сорок лет стою за плечами твоими". Устами св. Франциска Христос повторил это всему миру".

С этого мгновения начинается новый урок: Христа - Франциску; Франциска - миру; Христа через Франциска, как и двенадцать столетий назад, всем, всем, всем... Только теперь уже через Франциска - ученика и учителя купно, бескнижного действователя. Умбрийский тринадцатый ученик Христа, но только из XII века: именно Христа, представленного во всей своей полноте в Евангелии, но и в природе. Личный ученик Учителя: здесь и теперь; в сей и в каждый последующий миг. Ученик-со-мученик Учителя. Co-мучение (compassio) одна из первейших особенностей этого содружества. Co-мучение, но и со-радование Учителю. Фома из Челано лично видел, как Франциск "подымал с земли кусок дерева и, держа его в левой руке наподобие виолы, правой водил тоненькой палочкой, точно смычком, и, делая соответствующие движения, пел по-галльски о боге". Со-радование, и это, конечно, в первейшую очередь. А потом и co-мучение, внешне засвидетельствованное в кровоточащих крестных ранах-стигматах Франциска из Ассизи.

Больше, чем просто учитель. Больше, чем просто ученик. Любимый и родной. Учитель. Такой же, - хотел бы верить этот Ученик, - и ученик. Родной и тоже любимый.

Радостная Христова школа. Учение в радость. Laetitia - радость духовная. Францисканская "ученость" такова.

Меньшие братья так говорили тем, кто хотел учиться: "Мы скоморохи господни и в награду за это мы хотим от вас, чтобы вы предались истинному покаянию". И Франциск к сему прибавлял: "Что же такое слуги господа, как не скоморохи его, которые должны растрогать сердца людские и подвигнуть к радости духовной?"

Это была "школа" co-мучения и со-радования. И первым успехом ее, этой школы, в лице ее учеников, было восстановление поколебленных таинств: евхаристия - живое свидетельство продолжающейся земной жизни Учителя, постигаемого не столько через слово, сколько через прямое (именно прямое!) общение с ним. (Не потому ли жизненный жест - к свиньям по приказанию папы как бы ответ на вопрос о том, что такое совершенная радость; внетекстовый, внесловесный, ответ?)

И при всем при том - земная насущная школа. Учителя любят и уважают как сына человеческого, но и боятся (timere) как божьего сына. А залогом земности, настоящести этой школы было ощущение Христа-учителя всеми этими любознательнейшими, готовыми к немедленному поступку во имя, учениками, главный из которых - Франциск (он же и Учитель).

Франциск в "Приветствии добродетелям": "Радуйся, царица премудрость, Господь храни тебя, с сестрой твоей, святой и чистой простотой. Госпожа святая бедность, Господь храни тебя с братом твоим, святым смирением. Госпожа любовь святая, Господь храни тебя с братом твоим, святым послушанием. Все святейшие добродетели, храни вас Господь, проистекающие и идущие от Него. В целом мире не наказан ни один человек, кто одною из вас мог бы обладать, если не умрет он прежде того. Обладающий одною и не повредивший другие, всеми обладает; и повредивший одну, не обладает ни одной и все повреждает; каждая из них прогоняет пороки и грехи. Святая премудрость изгоняет Сатану и все злобствования его. Чистая святая простота прогоняет всю мудрость мира сего и мудрование плоти. Святая бедность прогоняет всякую алчность, скупость и заботы мира сего. Святое смирение побеждает гордость и всех людей мира сего и все, что в мире. Любовь святая прогоняет все искушения дьявольские и плотские и все страхи плотские. Святое послушание прогоняет все желания телесные и плотские и владеет умерщвляемым телом своим для послушания духу и для послушания брату своему и подчиняет человека всем людям в мире этом, и не только людям, но даже всем животным и зверям, чтобы могли они делать с ним, что хотят, насколько дано это будет им свыше от Бога".

Именно по этой, если можно так выразиться, инструкции надлежит жить. Точнее: по ней следует лично, собственным волевым усилием, прожить жизнь. Я сказал "волевым усилием", а между тем его, этого усилия, не должно видеть, и потому оно само не должно тяготить: легко и просто - играючи. Добровольно, но с ударением на добре - доброй игре. А воля? - Это о другом...

Кажется, прямо противоположный всей средневековой учительско-ученической - книжной - учености ход: слово представляется делом (не наоборот!). Слово - в жизнь, которую уже потом не преподать. Но слово научения в "Приветствии..." Франциска есть точное слово в жизни Иисуса Христа; собственно, сама эта жизнь. Значит, от жизни к жизни. От всецелой жизни, данной Франциском в системе слов о ней (целостном тексте о ней), к жизни-копии, жизни-слепку, зеркальному отражению жизни Христа. Подражание как "школьное" дело жизнесложения. И тогда, конечно, при такой "учено-дидактической" сверхзадаче сложенный из слов текст - вовсе не сумма добродетелей, а свойства живой личности, живого человека, составившие этот стереоскопический, удивительно живой портрет Того, Кто... Миг жизни, свидетельствующий о жизни целой. Может быть, даже и... вечной. Потому и текст приветствия - вовсе уже не текст, а текст-жизнь - сама жизнь Христа (так же, впрочем, как и сам Христос - всё; и в нем - всё: во всей своей всейской совершенной полноте, полнящейся вечностью). И значит, и в самом деле от жизни к жизни. А текст как бы между прочим, так себе: только для того, чтобы как-то сказать. Подражать не учению Иисуса Христа, а самому ему, его жизни, ибо "Я есмь путь, истина и жизнь", - говорит о самом себе Христос. Жизнь есть путь. Прожить жизнь - пройти этот путь. Путь подражания, но не точь-в-точь. С творческими разночтениями, в режиссерском, если можно так выразиться, прочтении. В личном прочтении, ограниченном прежде всего добродетелью смирения. Говорят (в седьмом цветочке): когда Франциск постился в Четыредесятницу и вполне мог обойтись вовсе без пищи, он вкусил-таки хлеба нарочно, - дабы чего доброго не встать вровень с Иисусом по части поста. Подражание подражанием, но до предела - до гордынного отождествления исключительно. Рядом, вблизи, но не один к одному. Таков сценарий этого "учебного" фильма, сыгранного одним актером, им же и поставленного. Жизнь как разыгранное действо, не отличимое от жизни простого, смиренного, любвеобильного и послушливого беднячка (poverello) Франциска в подражание еще более простому и смиренному, совсем уже кроткому и полнящемуся любовью нищему Христу.