Читать онлайн «Иллюстрированная история религий». Страница 169

Уменьшенный снимок одной страницы Codex Argenteus из Упсалы. Отрывок из готского перевода Библии, сделанного епископом Ульфилой (из Нагорной проповеди с большею частью "Отче наш"). Написан в IVв. н.э.

В этот промежуток времени, при переходе от язычества к христианству, в Норвегии и Исландии возник тот цикл представлений, которые вошли в некоторые рассказы (саги) и песни Эдды; многие из этих песен прямо относятся к X в. Следовательно, они возникли не без побуждения со стороны более высоких культурных элементов, которые влияли на еще неразвитых скандинавов из Англии и Ирландии. При этом нужно иметь в виду и христианские мысли, и кельтские саги и поэзию, и, наконец, также классическую литературу, которую особенно усердно изучали в Ирландии. Вопрос о степени, в которой выказывалось действие этих различных сторон, является у современных ученых еще очень спорным. Впрочем, некоторые данные напоминают о необходимости при оценке этих чужих влияний быть осторожным. Таковы, во-первых, произведения искусства, золотые украшения, драгоценности, рога и т.д. с мифическими сценами. По Ворсаэ (Worsaae), Стефенсу и другим, эти предметы должны быть древнее периода викингов; а так как в них представляются известными разнообразные мифы, то в этих предметах может содержаться доказательство того, что истории Одина и Фригга, Бальдера и Локи, может быть, уже около 700 г. были в существенных своих чертах известны на Севере. Подобного же результата достигает Финнур Ионсон через рассмотрение кеннингаров из древнейших стихов скальдов; эти стихи предполагают уже известным столь же значительный список мифов, какой был и в конце IX в.

Волшебное заклинание. Рукопись X века. Мерзебург

Таким образом, несомненно, что признать северную мифологию за чисто искусственный продукт, возникший около времени появления христианства или даже позднее, было бы не только невероятно само по себе, но и противоречило бы действительным фактам. Искусственная поэзия скальдов нашла уже целую сокровищницу рассказов, развила ее, фиксировала, но при этом и перемешала с чуждыми чертами.

Хотя и не всегда, но в отношении некоторых черт можно указать, что из частностей представляет собой новое или старое, чужое или свое, первоначальное или выдуманное придворными поэтами. Миф о Рагнароке и веру в Валгаллу уже довольно давно стали причислять к более поздним составным частям. Мировая драма в Волюспе: космогония, грех богов, мировая катастрофа – столь же мало принадлежат древнему периоду. Но если вся система в том виде, как она находится перед нами, и не есть первоначальная, то все-таки многие отдельные мысли и рассказы легко могут принадлежать древнему язычеству. В отношении космогонических черт немецкое язычество доставляет хотя и немногочисленные, но верные параллели. Смерть Бальдера, несомненно, первоначальный миф, но значение ее, как прелюдии к кончине мира, присочинено позднее. Здесь ясно обнаруживается, как первоначальные элементы могли преображаться при измененном освещении. Таким образом, вовсе не лишено вероятности, что около середины X в. какой-нибудь язычник-скальд, знакомый с христианской системой, в противовес последней изобразил в Волюспе языческую картину мира, которая, следовательно, образовалась под косвенным влиянием христианства, но из языческих понятий (Финнур Ионссон). Иначе обстоит дело со многими чертами из Гильфагиннинга, где рядом сопоставлены христианские мысли (всемирный отец), совершенно искусственная систематика (система двенадцати богов, номенклатура жилищ богов) и настоящие мифы (Имир и проч.), находящиеся на разных ступенях образования. Вообще такие различные ступени образования мифов могут быть указаны с ясностью. Рядом с настоящими мифами природы (смерть Зигфрида и Бальдера, бой Беовульфа с Гренделем, Фрейр и Герда, молот Тора, Ожерелье) мы встречаем несколько этиологических (произведение Ригом трех сословий, миф скальдов о поэтическом напитке); другие мифы развиты на манер сказок (путешествие Тора в Утгардлоки); некоторые объяснены или аллегорически, или евгемеристически уже в самом рассказе, в котором они дошли до нас. Иногда древние элементы соединены в новый, трудно понимаемый комплекс (Иггдразиль). Вообще здесь фантазирующие мифологи могут найти для себя свою лучшую добычу, а серьезный исследователь – труднейшие задачи.

На север также попадали рассказы и мысли из Франции. Так, оттуда большей частью происходит материал героических сказаний в песенной Эдде. Верховенство Одина у северных скальдов также лучше всего объясняется этими франкскими влияниями. Во всяком случае, о них мы знаем меньше, чем об английских и ирландских. Но как бы ни были важны эти франкские и кельтские влияния Западной Европы на северную мифологию, все-таки языческая германская основа ее может считаться установленной исторически.

Мы не намерены здесь сопоставлять многочисленные известия о древнегерманском культе и обычаях и все то, что мы знаем о священных рощах, храмах и изображениях, жрецах, жертвоприношениях и праздниках, прорицании и волшебстве в различные времена и у разных германских народов. Мы удовольствуемся освещением нескольких общих, особенно характерных черт.

У германских язычников нигде не существовало развитого ритуала с богослужебными текстами, праздничным календарем или особым сословием жрецов. Служение богам не составляло самостоятельной сферы; культ во всех своих отношениях сросся с общественной и частной жизнью; жизнь племени и государства, право и нравственность повсюду были проникнуты религиозными формами. По Тациту, соплеменники сходились в священных рощах также для политических целей; кое-где существовали даже союзные святилища, вроде амфиктионий. У северных народов даже в позднейшее время язычества храмы также представляли собой политические центры; таковы были большие святилища в Петре на Зеланде и в Упсале в Швеции; в то же время в Норвегии всякая община имела свой особый храм, а в Исландии церковные и правовые подразделения совершенно совпадают.

Страница из мюнхенской рукописи о Спасителе (Hei/and). Факсимиле IX в.

И у германцев Тацита, так же как и у англосаксов и на скандинавском Севере, жрецы имели юридическую силу и политическое влияние; по Тациту, они осуществляли уголовное право velut deo imperanti (как бы по повелению божию); у англосаксов они, впрочем, не могут носить оружия и ездят верхом только на клячах; но Койфи, который первым подал пример отречения от языческого бога, был, очевидно, очень уважаемым лицом. Годы в Исландии были в то же время начальниками и судьями, и их влиятельное положение законодателей пережило языческую религию. Таким образом, германский жрец стоял в центре общественной жизни; но священные функции не составляли его монополии: мы часто видим, что жертвоприношения совершаются также королями и ярлами, и нигде нельзя открыть следа замкнутой жреческой касты, которая бы имела свою собственную сферу власти.

Жертвоприношения также стояли в тесной связи с разнообразными условиями общественной жизни. У Тацита семионы в своей роще сообща приносят торжественную человеческую жертву. Позднее праздничные и политические собрания (Thing) также сопровождаются жертвоприношениями, и притом часто имеющими мантический характер; определенные поводы, вроде войны или голода, также требуют мантических или искупительных жертвоприношений. Когда Олаф Триггвасон хотел сломить сопротивление, оказываемое принятию христианства, то он пригрозил языческим ярлам, что, в случае возвращения к старой вере, в жертву оскорбленным богам должны быть принесены именно самые главные начальники. С процессом германских жертвоприношений мы знакомы, кроме рассказа Страбона о кимврах, только из северной литературы. Но народные нравы, известные обычаи в земледелии и скотоводстве, разные верования и народные обычаи в течение двенадцати ночей в июле, когда проявляют свою деятельность всякого рода привидения, в Вальпургиеву ночь (1 мая), в Иванов день (24 июня), в день Мартина (10 ноября), сохранили много языческого. Отсюда мы видим, как тесно срослись с жизнью древний культ богов и вера в духов. Однако во всяком случае это нечто другое, чем жреческий обрядовый календарь, который мы отрицали у германцев; нельзя даже доказать, чтобы три больших ежегодных жертвоприношения о посеве, жатве и победе, упоминаемые у Снорре, были бы общим явлением на севере. Более обширный цикл образуют праздники, совершавшиеся раз в девять лет, подобные тому, который праздновался в Упсале большими гекатомбами.

Тор, Один, Фрейр и Локи

В качестве второго главного признака древнегерманской религии мы укажем на общее выдающееся значение мантического и магического элементов. Уже согласно Тациту, истолкование общественных знамений составляет главную функцию жрецов, и женщины-прорицательницы, подобные деве Веледе у Бруктеров, играют важную роль. Существовали, следовательно, как мантика знамений, auspicia sortesque, так и внутреннее познавание, присущее духу прорицателя. То же самое относится и к позднейшим временам.