Читать онлайн «Иллюстрированная история религий». Страница 154

Прежде всего обращают на себя внимание стоики. Стоическая философия вошла в такой тесный союз с римской жизнью, что она получила национально-римский отпечаток, а с другой стороны, римлянин сделался типом стоика. В стоической философии римляне находили опору для религии и морали; для первой не столько потому, что боги путем аллегоризации превращены были в космические или этические силы, сколько потому, что стоическое учение давало поддержку институту дивинации. Так как ауспиции издревле были одним из оснований римской жизни, то теория, защищавшая их против неверия, нравилась многим. Мораль и право тоже выросли на почве стоических воззрений, и Цицероново сочинение De officiis обработано в духе стоицизма. Римляне мало интересовались объяснением мирового устройства, которое давала стоическая философия, но их образ жизни и исполнение долга приняли стоическую окраску. Трезвое направление, строгий образ мысли, достойное поведение, хладнокровное терпение – все эти качества были в римском характере и раньше, и стоицизм только усилил их. Gravitas, constantia, aequanimitas (твердость, постоянство, спокойствие духа) были вполне римскими, так же как и вполне стоическими добродетелями, а также встречались вместе и в утилитарной (но не в гедонистической) морали.

Впрочем, надо заметить, что стоическое учение не овладело всецело Римом, и именно в последнее время республики многие им тяготились. Римские мыслители хотя и не могли сами создать чего-либо оригинального, но были всегда способны к критической оценке; поэтому слабые стороны веры в провидение и бессмертие, поскольку они основывались на стоическом учении, не остались от них скрытыми. К этому присоединилась еще проповедь противоположного мировоззрения, т.е. эпикурейского. Не разрабатывая дальше самостоятельно учения Эпикура, но с полным убеждением в его истине, Лукреций возвестил его как евангелие свободы, избавляющее от уз религии и освобождающее от страха пред богами и смертью. Но хотя эта проповедь встретила сочувствие многих, однако она менее соответствовала потребностям, чем эклектическое и скептическое направление, которое в описываемом периоде имело всего больше сторонников. Скептицизм мог принимать многие формы: у позднейших пиронистов (Энесидем, а во времена империи Секст Эмпирик) он развился в доктрину, в то время как новая академия угождала скептическому настроению светских людей. Эта форма, которая хотя и отказалась от систематического познания и твердого критерия, но зато подходила к жизни и ее требованиям и эклектически сохраняла многие мнения различного происхождения, господствовала в Риме. Такое направление вполне гармонировало с многосторонним образованием и внутренним непостоянством этого века, представляя притом ту значительную выгоду, что оно не было опасно для внешней религии как основания государства; и часто бывало, что в одной и той же личности совмещались скептический философ и защитник существующей религии. Страстные нападки эпикурейцев уничтожали устои, необходимые для жизни государства, но вместе с тем они требовали безусловной веры в атомистическое мировоззрение. Эклектический скептицизм академиков уважал существующее и давал занятие уму, не требуя больших усилий в сфере веры; поэтому последняя точка зрения гораздо более соответствовала духу времени, чем первая.

Элизиум. Изображение на саркофаге

Во всяком случае, появились и более положительные стремления. Циническая философия, приобретшая в Риме многих сторонников и имевшая довольно сильное влияние на Цицерона, шла, конечно, против многих теоретических учений и диалектического искусства стоиков, но вместе с тем она имела в себе и такие положительные стороны, вследствие которых во времена империи циники сделались самыми излюбленными учителями и проповедниками. Мы уже видели, что Варрон хотел основать положительную теологию на стоическом базисе. Его современник Публий Нигидий Фигул (P. Nigidius Figulus), который в общественном мнении стоял, по своей учености, немногим ниже Варрона, также писал о богах и культе и держался пифагореизма. Возобновление пифагорейского учения и образа жизни составляет отличительную черту этого времени. Тайные учения и магические искусства, комбинация орфической, восточной и этрусской тайной мудрости – все это было смешано вместе и выступило, прикрываясь священным именем Пифагора. Таким образом, уже в это время получила свое начало та удивительная смесь философских и религиозных элементов, суеверия и спекулятивных умозрений, которая впоследствии под именем неоплатонизма сделалась последним прибежищем падающего язычества. Но и предтеча этого учения – новопифагореизм – имел значение в Риме. Он был представлен философской школой Секстиев. Они возобновили старинное запрещение животной пищи, обязанность самоиспытания и учение о переселении душ, взяв все это из древнего учения пифагорейцев. Эта школа процветала еще во времена первых императоров, и Сенека обязан был ей многими своими положениями.

При обзоре общих течений во время упадка республики мы уже назвали двух писателей: Лукреция и Цецерона, значение которых для религии мы теперь рассмотрим.

Римский Колизей

Лукреций (98-55), более светский человек, чем ученый, в своих шести книгах De rerum natura ("О природе вещей") познакомил римлян с учением Эпикура. В сочинении его находили некоторые отголоски из более ранних философов, именно из Эмпедокла. Но Вольтер в в одном из своих исследований указал, что Лукреций не черпал прямо из древних источников, но сам знал их только по сочинениям Эпикура. Этот мудрец для Лукреция был единственным авторитетом, которому он следует всегда добросовестно, но не всегда вполне точно. Лукреций изложил физику и психологию эпикурейской школы подробно, а этику мимоходом. В некоторых увлекательных изображениях из жизни как людей, так и природы Лукреций проявил истинный поэтический талант. Замечательно, что в противоположность спокойному настроению и мягкой гуманности, приписываемым Эпикуру и его первым ученикам, Лукреций излагает свое учение горячо и со страстью. Он Эпикура не только считает мудрым учителем, но возводит его в героя, который напал на суеверие с титанической силой и, одержав победу, как бы вознес нас на небо и заслуживает быть прославленным как бог. Религия в глазах Лукреция есть главная причина всех зол. Уже в начале поэмы она является в отвратительном свете при описании жертвоприношения Ифигении. Поэт сознавал себя свободным от цепей суеверия, и это чувство вдохновило его воспеть настоящую триумфальную песнь, в которой он сравнивал себя с человеком, смотрящим с твердого берега на кораблекрушение (De rer. nat., II, 1 и след.). Но заблуждение людей для Лукреция не столько предмет сожаления, сколько ненависти. Тон Лукреция проникнут желчью, когда он говорит о силе религии в жизни, о страхе пред богами и перед смертью. Он бичует легкомыслие тех людей, которые в счастье смеются над религией, а в несчастье acrius advertunt animos ad religionem (с горячностью обращаются к религии); он жалуется на страх пред подземным миром, который omnia suffundens mortis nigrore (на все разливает мрачный цвет смерти), и жалеет глупцов, которые, веря в никогда не существовавшие муки подземного мира, наполняют свою жизнь на земле мучениями: acherusia fit stultorum denique vita (будущая жизнь делается для глупцов настоящей жизнью). И если афоризм primus in orbe Deos fecit timor (прежде всего богов создал в мире страх) ведет свое начало не от Лукреция, то все же эта мысль составляет центральный пункт его воззрения. В противоположность ложной религии он прославляет истинную религию без культа и обрядов, состоящую в том, чтобы pacata posse omnia mente tueri (смотреть на все спокойно и хладнокровно).

Не легко верно определить отношение Лукреция к течениям его времени. Он наносит такие сильные удары религии, что создается впечатление, будто он имеет дело с сильным врагом. Между тем мы знаем, что его время было временем глубокого скептицизма, так что Цицерон даже смеялся над людьми, которые считали нужным постоянно повторять epicurea cantilena (старые эпикурейские песни) против веры в бессмертие души. В век неверия борьба против веры в духе Лукреция имела в себе нечто утрированное; с другой стороны, однако, он умел верно распознать и резко порицал суеверный страх, скрывавшийся под маской свободомыслия.

Было бы ошибочно ограничивать действие полемики Лукреция языческой религией того времени. Вполне очевидно, что при таком механическом понимании мирового устройства, какое было у Лукреция, всякая положительная религия утрачивала свое основание. Поэтому понятно, что он осуждает и культ. Лукреций нападает не столько на мифы, которые приписывают богам недостойные дела, сколько на то мнение, что существуют боги, принимающие участие в делах мира. Поэтому он употребляет все усилия, чтобы ниспровергнуть веру в провидение и бессмертие. Неудивительно вследствие этого, что неверие XVIII столетия ссылалось на Лукреция и что такие люди, как Вольтер и Фридрих Великий, искали себе оружие в арсенале его сочинений.