Читать онлайн «Оккультизм в православии». Страница 42

Единственный пример, привлекший мое внимание, надгробная речь святого Григория Нисского на кончину епископа Мелетия (Oratio funebris in Meletium episcopum, ed. A.Spira, Gregorii Nysseni opera, vol. 9.1. Leiden: Brill, 1967, pag. 447):

Перевожу: "Жаль мне тебя, церковь! К тебе обращаюсь я, Антиохия (букв. град Антиоха). Жалею я о твоей столь внезапной перемене. Како обезобразилась красота? Како украдено украшение? Како внезапно опал цветок? Поистине "изсше трава и цвет отпаде" (Ис. 40,7). Какой глаз лукавый, какая зависть злая (или: какой дурной глаз, какое злое волшебство) произвели нашествие (глагол κωμαξω значит "принимать участие в священной процессии" (о вакхических или египетских мистериях), откуда более общие значения) на ту церковь? Как все изменилось! Иссяк источник, высохла река". Ясное дело, святой Григорий в традициях греческой риторики создает картину горя Антиохии, потерявшей архипастыря. "Дурной глаз" - в ряду кораблекрушения и проч. Тем самым расхожей выражение, связанное по своему происхождению с языческим волшебством (глагол подчеркивает эту аллюзию), превращается просто в литературный прием (естественно, святой Григорий не связывал смерть епископа с "сглазом"!). Ведь и в русском языке "положил глаз" означает иногда просто "позавидовал".

Теперь обращаемся к анализу "Требника". "Призор" стоит сразу после "зависти". Эта позиция чрезвычайно напоминает большинство святоотеческих контекстов (см. выше) и дает довольно веский аргумент, чтобы понимать и второе словосочетание как синонимичную замену. С другой стороны, вроде бы мешаются "глаза". Приведенное место из Григория Нисского, как кажется, подчеркивает, что интересующее нас слово может принимать свое первое значение "сглаз", если соединено с "очесами". Однако это же место из гомилии святого Григория доказывает и то, что выражение может иметь фигуральный смысл.

Таким образом, трудное место из "Требника" мы можем с полным правом переводить двояко. Если учесть обычный святоотеческий контекст, то понимание будет следующим: "и от завистливых глаз", или "от завидующих очес", или (букв.) "и от зависти глаз". С такой интерпретацией совпадает и специальное толкование разбираемого выражения в болгарском "Требнике" (на это обратил мое внимание протоиерей Валентин Асмус) - а именно в плане "психологическом", а не "мистическом". Именно так переводит это место и Петр Могила ("негодование", хотя можно было бы выразиться точнее и удачнее).

Пример другого перевода, опирающегося не на предшествующую "зависть", а на "очеса", - толкование протоиереем Григорием Дьяченко (Полный церковнославянский словарь. - М., 1993, cc. 495-496) этого места из "Требника": "порча от глаз, очарование". Такой перевод мне вовсе не представляется единственно возможным (сам же Дьяченко говорит далее, что это слово вообще может иметь и другое значение - "призрение", т.е. "смотрение", также "зависть" или "ненависть"), хотя, положа руку на сердце, подобное толкование представляется более естественным. Правда, лишним аргументом против такой интерпретации может служить то, что народное поверье говорит чаще (если только я не ошибаюсь, ибо не специалист по фольклору) о "сглазе" младенца, нежели матери.

Однако если Дьяченко и прав, то отец Андрей Кураев совершенно справедливо пишет о невыясненности истории многих текстов "Требника". Петр Могила брал их из разных источников. В специальных исследованиях перечисляются три: а) греческие, б) латинские и в) неизвестного происхождения (народные в обработке Петра Могилы либо составленные им самим). Но прекрасно известно, что первые печатные греческие книги издавались на Западе. Допускаю (но вовсе не уверен), что эта молитва могла проникнуть в первопечатные греческие требники из каких-то латинских источников. По поводу же латинских средневековых "заклинательных молитв" (одна из черт их - подробнейшее перечисление частей тела) уже давно существует научная (хотя, наверное, и не без конфессиональной заинтересованности) литература, вскрывающая народно-языческие корни подобных "молитв" (об этом можно прочесть в главе "Народная магия и церковный ритуал" в книге А.Я. Гуревича "Средневековый мир и культура безмолвствующего большинства" [М., 1990, особенно сс.294 и далее, 298 и далее, 302], где указано и соответствующее немецкое двухтомное исследование: Franz A. Die kirchlichen Benediktionen im Mittelalter. Bde 1-2. Graz, 1960). Кроме того, известны и другие сомнительные выражения в "Требнике" (не случайно именно из него А.Ф. Лосев в "Диалектике мифа" приводит пример "развертывания мифа из первичного магического имени" [см.: Лосев А.Ф. Миф. Число. Сущность. - М, 1994, с. 197]). Например, в последней части молитвы Трифону об избавлении полей от всякой живности есть место, исключенное Петром Могилой (или известное ему в кратком варианте), но, имеющееся в старых греческих печатных изданиях, как я имел случай убедиться собственными глазами. Этот пассаж о "неведомом имени" переиздается в наших требниках и, к слову сказать, до сих пор инкриминируется православным старообрядцами (так что я допускаю, что в славянских рукописях и у старообрядцев мог сохраниться более древний вариант). Впрочем, все это не более чем догадки, пока не проведена соответствующая текстологическая работа над греческими и славянскими рукописями и нет критических изданий церковных текстов (на тему отсутствия сколько-нибудь существенного "любопытства" в русской и греческой науке к истории священных и богослужебных текстов можно было бы написать целую книгу). Посему я предпочитаю не брать греха на душу, если есть иная возможность, и остановиться на предложенном переводе и толковании Могилы/болгарского "Требника" как согласном со словоупотреблением святых отцов. По-моему, все же можно говорить решительнее о "зависти", что позволяют как семантика греческого и славянского слов, так и святоотеческий контекст".

И даже если считать "очеса призора" "дурным глазом", а в "дурном глазе" видеть колдовство, - то ведь молитва-то читается над матерью и младенцем, который еще не крещен. И в молитвах крещения, и в последующих об это" опасности уже и речи не идет. Молитва первого дня говорит о том злоключении, которое может подстерегать некрещеного человека. Но можно ли опасения дохристианского мира переносить в мир крещеный?

Наконец, после прочтения такой молитвы уже как-то и негоже опасаться того самого, от чего молитва просит избавить. Ибо такое опасение означало бы прежде всего неискренность молитвы и неверие в силу Божию, в готовность Божией любви защитить младенчика и его мать от злых сил. Как верно заметил оптинский старец Илларион, колдунов "боятся малодушные"[291].

Взрослый человек может сознательно встать на путь тех грехов, от которых вроде бы просит себя избавить. Господь может попустить человеку беды (об избавлении от которых он молится) - для его же, человека, вразумления или наказания. Но младенца-то не вразумишь и не накажешь, и грешить младенец не может. Так что малыша Церковь просто вверяет воле Божией, покрову благодати, и просит защитить его.

Вновь скажу: пока малыш находится в некрещеном, "языческом" состоянии, с ним могут случиться вещи, обычные в языческом мире. Но крещение есть та грань, за которой он обретает защиту.

И я убежден, что за этой гранью (если человек сам сознательно не обращается к язычеству) не может язычник-сосед повлиять на духовную жизнь и здоровье христианина. Через предмет, который сам принимающий его не считает идольским, языческим и магическим, не может темная сила вселиться в православного. На этот счет есть ясное обетование Спасителя: "Уверовавших же будут сопровождать сии знамения: будут брать змей; и если что смертоносное выпьют, не повредит им" (Мк. 16, 17 18). Да хоть весь ад упросит колдун воздействовать на нас через подсунутую нам иголочку[292] "нет нам дороги унывать". Да хоть все ведьмы подлунного мира будут колдовать над подаренной нам бутылочкой с водой или над блинчиком, поставленным на панихидный столик, для частицы Тела Христова, каковой является каждый крещеный христианин, нет в том ничего "смертоносного"[293].

Но почему-то эта радостная защищенность христианина умаляется сегодняшней церковной литературой и - особенно - околоцерковными пересудами. Они стали слишком много приписывать могуществу темных сил, умаляя силу Божию и Промысл Творца. Если в святоотеческой литературе под "печатью антихриста" понималось сознательно-вольное поклонение ему ("Волею ли приходишь ко мне?" - "Да, волею!")[294], то теперь стали модны разговоры о том, что эту печать можно принять как-то совсем незаметно, чуть ли не просто зайдя в магазин и купив пакет сока со штрих-кодом. И, не желая отречься от Христа, - ты вдруг Его утратишь в результате какого-то постороннего прикосновения к тебе или к твоей пище.[295]..