Читать онлайн «Краткая история древлеправославной (старообрядческой) церкви». Страница 68

23 июня означенного года к единоверию были весьма торжественно присоединены: сам наместник Белокриницкой митрополии епископ Ануфрий; весьма талантливый молодой епископ Пафнутий Овчинников, ездивший до сего в Англию по поручению архиепископа Антония, по делу устройства в Лондоне старообрядческой епископской кафедры; секретарь самой Белокриницкой митрополии архидиакон Филарет, "юный" еще, но уже прославленный своей деятельностью, образованностью и познаниями, и еще два других лица, малозначительные - священноинок Иоасаф и иеродиакон Мельхиседек. 17 августа того же года они были представлены самому императору Александру П. Для их жительства и противостарообрядческой деятельности был создан в Москве специально миссионерский монастырь - Никольский (единоверческий, впрочем, отобранный у беспоповцев).

Весьма поучительна и интересна судьба первых трех отступников из этой пятерицы, в особенности Пафнутия.

По своей даровитости, глубокой начитанности, ораторским способностям, уменью литературно излагать свои мысли, по темпераменту, живому, горячему, увлекающемуся, он мог бы принести старообрядческой Церкви огромную пользу своим преданным ей служением и оставить по себе в грядущем потомстве благодарную и славную память. [Мог] быть даже вторым Павлом Белокриницким. Он и был "преданным его учеником, сотрудником и близким другом" до самой смерти Павла - 5 мая 1854 г. Это он написал в "Памятник" Белокриницкий о смерти инока Павла: "Преставился от сея жизни преподобный отец инок Павел Великий в вечное наследие". В то время Пафнутий жил в Белокриницкой митрополии и состоял в звании архидиакона. Весьма молодым, только что исполнилось ему 30 лет, он поставлен был в России на Коломенскую епархию епископом, но все время проживал в Москве, окруженный со стороны старообрядцев особым вниманием, почетом, заботами об его благополучии, прославляемый за прежнюю подвижническую жизнь и как святитель-проповедник прозванный "вторым Златоустом". Такое положение да в такие юные годы и вскружило ему голову; к тому же и характера он был неуравновешенного. По свидетельству проф. Субботина, долго состоявшего с ним в близких отношениях, Пафнутий "был крайне раздражительным, гордым и властолюбивым человеком, и в минуты раздражения и страсти, под влиянием личной вражды, способен был на отчаянные поступки"[387]. Присоединение к единоверию и было таким "отчаянным поступком". У него действительно создалось к тому времени отчаянное положение: с одной стороны, правительство узнало, что он ездил в Англию - устраивать старообрядческую архиерейскую кафедру и встречался там с русскими революционерами Герценом, Кельсиевым и другими, о чем и было напечатано в герценовском "Колоколе", который в России жестоко преследовался как революционный орган; а с другой стороны, Пафнутий впал в некоторые грехи[388], за что и был соборне запрещен от всякого священнодействия. Куда же ему деваться? Конечно, он мог бы смириться и покаяться и, выехав за границу, спокойно и даже плодотворно жить в Белокриницкой митрополии, спасаясь и от русских властей, и от собственных страстей. Но "гордый и властолюбивый" характер его заставил пойти другим путем.

Вскоре по присоединении к единоверию, он был произведен в "противораскольнические миссионеры" и вел публичные беседы со старообрядцами в Московском Кремле, почему и получил титул "кремлевского миссионера". В 1869 г. он совершил миссионерскую поездку на Дон, о каковой мы говорили в своем месте . Он узнал и изучил не только столичное православное духовенство, но и провинциальное, проник в его настроения, в его психику, глубже понял его непримиримо враждебное отношение к старообрядчеству, что его сильно возмутило, и он, внутри этой церкви, повел сначала весьма осторожную, а потом все более смелую и открытую войну против этой психики, против этой вражды к старообрядчеству и, значит, вражды к древнерусской православной Церкви, ее благочестию, ее святорусскому духу и направлению. В Пафнутий заговорил истинно русский борец за древнее благочестие. Уже в отчете своем о поездке по Дону он заявлял, что "всякая раскольническая баба больше знает о церковном расколе, чем любой православный священник, окончивший семинарию". Он требовал расширения прав единоверию, чтобы в него могли переходить и православные; настаивал на равноправности обоих обрядов - и нового, и старого, чтобы и православные, если бы захотели, крестились двоеперстно, служили по старым Служебникам и т.п. Однако то архипастырство, которое с времен Петра провозглашало и учило, что "обряд - вещь средняя, ниже нужная ко спасению", никак не могло допустить эту "вещь" до свободного употребления в церкви и к старому "обряду" относилось с такой же ненавистью, с какой он проклят был на соборах 1656 и 1667 гг. Пафнутий высказывал свои взгляды и требования не только на публичных устных беседах, но и в печати: он издал в трех выпусках свои "Записки по народным беседам", в которых смело разоблачает никоновское обрядоверие и остро критикует "закоренелые" и "тупые" взгляды миссионеров, своих же соратников: архимандрита Павла Прусского, священника Виноградова и самого проф. Субботина, взгляды на старообрядчество, на никоновскую реформу, на старые полемические против старообрядцев книги и на многое другое. Сначала близкий друг и сотрудник Субботина, потом его разоблачитель и противник, он не мог ужиться ни с ним, ни с другими борцами против "раскола". Все больше и все дальше он расходился с ними. Ему стало душно в этой враждебной компании, к тому же она стала строить ему всякие ковы, и ему угрожала большая опасность: смелых и правдивых людей там, в этой тлетворной среде, не любят и не терпят. И Пафнутий снова возвратился в старообрядческую Церковь. Разумеется, пребывание его в России в то время было немыслимо: он подлежал аресту и гниению где-либо в крепости или в каземате. Он поселился сначала в Мануйловском старообрядческом монастыре (в Молдавии), а потом перебрался в Белокриницкий монастырь, где и прожил почти 25 лет, до самой своей смерти, последовавшей 23 февраля 1907 г. Но даже такой продолжительный срок не мог его исправить от никонианских вывихов и очистить от "православной" проказы. Молиться в церковь он ходил очень редко, постов не соблюдал, ел мясное, несмотря на то, что и в единоверии он был монахом, не соблюдал и других иноческих обетов. Только за два года до смерти остепенился и перестал пользоваться мясной пищей. Перед смертью был принят на покаяние Белокриницким священником Пахомием. Смерть его, однако, по рассказам очевидцев, была мучительной. Как жаль, что такой яркий талант так бесцельно и так бесплодно погиб.

Ануфрий был сереньким человеком, ничем не выделялся из ряда обыкновенных людей. Избран был в епископы и даже состоял наместником митрополии потому, что был хорошей жизни, тихий, смиренный и, кроме того, избран в такой момент, когда митрополит Амвросий был только что выслан в заточенье, а о Задунайском епископе Аркадии получили сведения, что турецкие власти его арестовали, - в такое время некогда было разбираться в достоинствах кандидата. Для монастырского служения Ануфрий, даже в качестве митрополита, был очень подходящим кандидатом и вполне достойным. Он был рукоположен 29 августа (10 сентября) 1848 г. в епископы на Браиловскую епархию митрополитом Кириллом. Тогда же был избран и в наместники митрополии. В 1861 г. он прибыл в Москву по церковно-иерархическим делам и здесь сблизился с епископом Коломенским Пафнутием (Овчинниковым), который и возымел на него пагубно-роковое влияние. До самой своей смерти, последовавшей уже в 1894 г., он прожил в вышеназванном единоверческом Никольском монастыре, ничем себя не проявляя. Лишь Субботин использовал его в самых широких размерах для составления своей "Истории Белокриницкой иерархии", получая от него многие сведения о событиях в Белокриницком монастыре или, быть может, навязывая ему эти сведения. Во многих местах своей "Истории" Субботин, игнорируя документы и другие более достоверные свидетельства, каждый раз ссылается на Ануфрия, где это ему нужно для какого-либо извращения фактов и преследуя поставленную им цель - разоблачить Белокриницкую иерархию. Так ли передавал Ануфрий, как сообщает Субботин, это остается на совести последнего, довольно гибкой и, по выражению апостола Павла, "оскверненной" (Титу, 1: 15).

Есть твердые основания утверждать, что и Ануфрий тяготился своим фальшивым положением в единоверии, ибо он там убедился, что официальное православие относится к единоверию с осуждением и презрением. Калужский миссионер о. Дударев сообщает, что сам Ануфрий в дружеской, интимной беседе с грустью передавал ему, что он, близко присмотревшись и прислушавшись к новообрядческим пастырям и архипастырям, убедился, что среди них есть много таких, которые "с подозрением и даже враждой смотрят на двоеперстие и на молящихся двоеперстно, и тем как бы отделяют себя от нас - единоверцев, как бы считают нас не за истинных православных христиан"[389]. В силу определений соборных и учения всей новообрядческой церкви, православные пастыри и архипастыри иначе и не могли и не должны относиться к двоеперстию и к двоеперстникам и, значит, к единоверцам. У Ануфрия, много узнавшего в единоверии правды горькой и обидной, жившего на чужбине в окружении врагов старообрядчества, не было ни средств, ни возможности выбраться оттуда и снова вернуться в "отчий дом", в старообрядчество. Так он и скончался среди чужих и в полной неизвестности, всеми забытый и всеми покинутый.