Читать онлайн «Творения и Гимны». Страница 122

Если мы не подвизаемся сделаться такими и проводить такую жизнь, то что скажем тогда на будущем суде? Что презрели славу и богатство? Но Господь скажет нам: но вы не оставили зависти, спорливости и задора. А что это отстраняет и отделяет нас от Бога, об этом говорит Апостол Иаков: аще зависть горьку имате и рвение в сердцах ваших (есть и доброе рвение, когда кто ревнует другому с доброю целию, т. е. чтоб и самому делать то добро, которое видит в брате своем), не хвалитеся, ни лжите на истину. Несть сия премудрость свыше низходящи, но земна, душевна, бесовска. Идеже бо зависть и рвение, ту нестроение и всяка зла вещь (Иак. 3:14—16). Немного после опять говорит он: просите, и не приемлете, зане зле просите, да в сластех ваших иждивете (Иак. 3:4), и к сему прибавляет: прелюбодеи и прелюбодейцы, не весте ли, яко любы мира сего вражда Богу есть? (Иак. 3:4). И подумай, не сказал он, что мир только есть враг Богу, но и любы мира; потому что из–за ней бываем мы прелюбодеями и прелюбодейцами. А что это истинно, послушай самого Христа Господа, Который говорит: всяк, иже воззрит на жену, ко еже вожделети ея, уже любодействова с нею в сердце своем (Мф. 5:28). И в другом месте сказано: не пожелай, елика суть ближняго твоего (10–я заповедь). Из сего явно, что не тот только удаляется от Бога и бывает врагом Ему, кто делом совершает грех, но и тот, кто любит его и похотно желает какой–либо вещи, т. е. имеет пристрастие и привязанность к чему–либо земному и мирскому, потому что в этом и состоит любы мира. Почему, пусть кто наг и лишен всего земнаго и мирскаго, и явно не делает никакого греха, но имеет любовь и пристрастие к сему; то он враг Богу, как говорит и Иоанн Богослов: аще кто любит мир, несть любве Отчи в нем (1 Иоан. 2:15). Но и Господь наш Иисус Христос говорит: возлюбиши Господа Бога твоего от всего сердца твоего, и от всея души твоея, и всею крепостию твоею, и всем помышлением твоим (Лук. 10:27); так что кто имеет расположение, пристрастие и привязанность к чему–либо другому, тот уже не исполняет сей заповеди.

Мы же, бедные и несчастные, оставили то, что велико, славно и высоко в мире, а сделавшись монахами, любим кто рясы светлыя, кто другия одежды красивыя, кто пояса, кто обувь, кто яства и пития сладкия, кто ножи и прочия орудия, или другия вещи еще более ничтожныя, из–за которых отпадаем от любви к Царю всех Христу и становимся врагами Ему, не чувствуя того. Почему если не покаемся в этом, как должно, и не отторгнем от души нашей всякой злой похоти и всякаго лукавства, спорливости, задора и гордости, то всеконечно осуждены будем в огнь вечный, вместе с мытарями, блудниками, грешниками и с теми богачами, которые жили нечисто. Восприимем же подвиг, братия мои, и начнем творить всякую добродетель, всякое же худо и всякую страсть отвергнем от всей души, возненавидим всякую вещь, и большую и малую, которая подвергает опасности души наши, и будем употреблять только такия, которыми не был бы занимаем ум наш и не услаждалось сердце, чтоб не попасть ошуюю вместе с грешными мирянами, из–за таких ничтожностей, и не увидеть братий наших и отцев стоящими одесную Бога и нас осуждающими, — не увидеть, говорю, грешным игуменам каждаго монастыря игуменов, Богу угодивших в тех же монастырях, грешным диаконам — таких, которые просияли как светила, в таком же диаконстве, грешным послушникам и рукодельникам — таких, которые, тем же занимаясь или проходя еще и нисшия послушания, явились святыми и за то увенчаны наряду со святыми мучениками, — осквернившим юность свою плотскими грехами не увидеть сохранивших сию юность в чистоте, — мужам, падшим по нерадению своему, не увидеть таких, которые терпели брань плотскую от юности до престарения, и однакож сохранили целомудрие свое, — старикам, до конца жизни творившим дела несмысленных детей, не увидеть таких, которые в старости покаялись, или даже сделались монахами и в короткое время, под действием страха Божия, отсекли злой навык, укоренившийся с юношескаго возраста, — которые смеялись — таких, которые плакали, — которые безвременно ели и пили до сытости и пресыщения — таких, которые и в определенное время не вкушали вдоволь, — которые проводили время в утехах и весельях — таких, которые всегда были печальны и унылы, воспоминая страшный день суда и грехи свои, — которые, оставя богатство и славу, пришли и сделались монахами и однакож нисколько не — хотели подчиняться и смиряться — таких, которые пришли к нам от бедноты, но пожили с нами в смиренном послушании и за смирение свое соделались светлейшими и славнейшими многих царей и патриархов, стоящих там же вместе с ними одесную.

6. Что же, братия мои возлюбленные, поняли, что я сказал вам? Знаете теперь, какой стыд имеет тогда покрыть нас? Напечатлели в уме своем и восприяли в чувство час оный? Или опять повторить мне тоже самое в собственную свою и подобных мне нерадивцев и ленивцев пользу? Ведь и с нами то же самое будет в оный страшный день суда: многие из братий наших окажутся стоящими одесную Бога в славе великой, а многие окажутся стоящими ошуюю и будут осуждаемы ими. Да и как не быть им осужденными? Когда два человека, занимающиеся тем же мастерством или два, юноши, чистые от всякаго греха, и бедные, отвергшись мира, сделаются монахами, и один из них, по собственному произволению, делает всякую добродетель, а другой — всякое худо: то как перваго не одобрить, а втораго не осудить? И разве не видим, что это всегда почти бывает между нами? Одного видим послушным, внимательным, смиренным, с братиями обращается он как раб Бога, а не человеков, служит братиям верно и почтительно, мудрование имеет смиренное и сокрушенное, о себе же самом так судит и говорит: я, честный отче (мне не раз приходилось слышать это от таковых), и в мире жил в большой нужде и тесноте, и с большими трудами добывал себе пропитание, как же мне не радеть о послушании пришедши сюда и даром есть хлеб монастырский? За это Бог взыщет с меня в день суда. Но как я пришел сюда работать Богу то и буду трудиться, сколько могу, чтобы плод трудов моих превосходил трату на мое содержание; буду слушаться настоятеля моего и всех братий моих до смерти, без роптания, так, как бы слушался самого Христа, и постараюсь ни в чем не оказаться ослушником пред ними. Другаго же видим тщеславным, невнимательным, непослушным, и с собою разсуждает он все противоположно первому и говорит: вот дал мне Бог жилище, хлеб, вино, яства разныя с избытком, стал я равен с прежними, и первым пред теми, которые имеют придти после меня; я брат всем им, хотят ли они того, или не хотят; так буду есть, пить, спать вдоволь, потому что какая мне нужда трудиться и работать, чтоб другие получали пользу от моих трудов? А если прикажут мне что нибудь работать, я скажу им, что немощен, не могу; и если будут принуждать к тому, отвечу: хоть задушите меня, или выгоньте, не могу работать, и нахмурюсь, будто плачу, вскрикну и скажу: вот колена подгибаются и в глазах потемнело; по такой причине, я получу разрешение есть с утра, как захочу; или буду ворчать, браниться, поперечить и роптать при всяком послушании, какое мне ни дадут, и всячески они соскучат возиться со мною и оставят меня в покое и не хотя; а если дадут мне иной раз какое небольшое послушание, то я совсем не буду радеть о нем; сказать к примеру, если заставят меня смотреть за мулами, то сначала проговорю, что не умею ходить за ними, а потом нарочно буду оставлять их без пойла и корма; тогда по неволе или оставят меня, или дадут мне помощника, на котораго я и свалю весь труд, сам же сделаю что–нибудь для вида, и заляжу; если велят мне быть хлебопеком, то я, чтоб не показаться ослушником, буду уверять их притворно, что не умею печь хлебы, и скажу, что ни разу не видал, как печется хлеб, но пойду и испеку им такой хлеб, что будет как камень, и они, не могши есть его, не будут больше принуждать меня к такому послушанию; если пошлют меня прислуживать на кухне, то я не послушаю игумена, и не поклонившись даже ему, скажу: Господи помилуй! Меня это ты, отче, из всех выбрал, чтоб приставить к такому низкому послушанию? Разве нет других братий в монастыре? Так думает он сказать, чтоб отделаться и от этого послушания. Затем пересматривает все послушания, и на все заготовляется отвечать, — не умею, не могу, а если принудят, исполнять их кое–как и портить. Как замышляет, так потом и делает, — или еще и хуже того.

Итак, вот имеем мы пред глазами своими двух братьев, из которых один во всем покорствует с благодушным послушанием и с сердцем смиренным, без лености, ропота и лукавства, а другой поступает совсем противоположно тому. Теперь, когда придет смерть и возьмет их обоих такими, как есть, — и в день страшнаго суда, этот лукавый и ленивый, поставлен будучи ошуюю Владыки Христа нагим и связанным, обратится и увидит одесную Его того собрата своего, собеседника и сотрудника, вместе с ним сделавшагося монахом, что он весь одеян светом и славою, подобно самому Христу; — что имеет он сказать тогда? Поистине, братия мои, нечего ему будет сказать тогда; но стеня и трясыйся и скрежеща зубами пойдет он в вечный огнь адский.