Читать онлайн «Древнехристианский аскетизм и зарождение монашества». Страница 44

И другие отцы чаще руководились тем же духом снисхождения. Один брат за какой‑то проступок выслан был пресвитером из церкви. Авва Виссарион встал и вышел вместе с ним, говоря: «И я также грешник»[542]. Раз Макарий Александрийский отлучил двух иноков от церкви за грех, и они ушли в село. Макарий Египетский не одобрил сего действия[543]. Кротостию и наставлениями старались старцы вразумлять согрешающих. Пресвитер скитский Исидор брал к себе слабых, нерадивых, ругателей, чтобы исправлять их кроткими мерами и терпением[544]. Если сами виновные просили себе наказания, то им назначали его для исправления их. Так, когда два инока, виновные в нарушении целомудрия, просили себе наказания, их на год заключили безвыходно пробыть в келлии, давая им по малой мере хлеба и воды в день[545]. Признавалось нужным употреблять строгие меры против тех, которые впадали в самомнение и самообольщение. Так, Валента, впавшего в самообольщение и не хотевшего принимать Святые Тайны, связали цепями и в продолжение года разнообразным унижением и суровою жизнию уврачевали. Ирона, впавшего в подобное же состояние, хотя некоторое время и содержали в цепях, но, не видя раскаяния, пустили, и он ушел в мир[546].

В Нитрийской горе употреблялись и легкие телесные наказания. Там в церкви были три пальмы, из которых на каждой висело по плети: одною наказывали монахов, другою воров, если они попадались, третьею странников, если они в чем‑либо провинились. Виновных заставляли обнять пальму и, отсчитав по спине определенное число ударов, отпускали[547].

Хотя отцы строго хранили истинную веру и с еретиками запрещали входить в какое бы то ни было общение[548], но когда видели, что заблуждение, хотя бы и относительно главных догматов веры, происходило от простоты, старались врачевать кроткими мерами, видя при том, что и сам Бог не вменяет сего неведения. Один брат в скиту, великий подвижник, думал, что Тело Христово, принимаемое в Таинстве причащения, не есть действительное Тело Христово, а только образ (αντιτυπον). Два старца пришли к нему и просили его помолиться, чтобы Господь открыл, действительно ли преподается нам Тело Христово. По молитве старца чудное видение уверило его в сей истине, и он воскликнул: «Верую, Господи, что хлеб сей есть Тело Твое и чаша сия есть Кровь Твоя»[549]. Другой старец, живший в нижних странах Египта, по простоте говорил, что Мельхиседек — сын Божий. Кирилл, архиепископ Александрийский, зная, что старец творит чудеса, сказал ему: «У меня есть к тебе просьба: иногда помысл мне говорит, что Мельхиседек — сын Божий, а иногда я думаю, что он человек. Помолись Богу, да откроет Он тебе». Старец три дня молился и потом сказал Кириллу: «Мельхиседек — человек, как Бог открыл мне»[550]. Иногда и сами подвижники в молитве искали разрешения своих недоумений о предметах веры. Фока, колеблемый недоумением, где православие — у последователей ли Халкидонского Собора или у апосхитов, получил извещение свыше, что истинная вера есть вера отцев Халкидонского Собора[551].

Собрания иноков не обходились без горячих споров[552]. Потому некоторые избегали посещений их. Бывало и то, что решения принимались на этих собраниях не совсем правые. Старец Агафон, узнав раз о таком решении, пришел в собрание и сказал: «Вы неправо решили дело». — «Кто ты, что говоришь так?» — возразили ему монахи. «Сын человеческий, — отвечал он, — ибо написано: аще воистинну убо правду глаголете, правая судите сынове человечестии» (Пс. 57, 2)[553].

Иноки, жившие не в общежительных монастырях, не могли, конечно, следовать правилу совершенной нестяжательности[554]. У каждого из них, кроме келлии, было свое хотя малое хозяйство, свое имущество. Иные заготовляли себе годовые запасы муки и других съестных припасов[555], запас годовой материала для работы[556], имели нужные орудия, книги и деньги, хотя не в большом количестве. Потому в патериках нередко упоминается о ворах, которые грабили и обкрадывали келлии иноков. Но эта необходимость иметь собственность не привязывала к ней сердца иноков. Макарий застал раз воров, обкрадывающих келлию его, сам стал помогать им укладывать вещи из своей келлии на осла[557]. У одного старца воры обобрали все, что было в келлии, но у него спрятан был мешочек с деньгами. Старец достал этот мешочек и побежал догонять воров, крича им: «Вы забыли в келлии вот это»[558]. Подобных примеров немало. Впрочем, деньги держать у себя не многие решались. Один брат при вступлении в монашество хотел оставить при себе два солида; старец, к которому он обратился за советом, не одобрил этого намерения. Дорофею Антинойскому младшая Мелания прислала 500 золотых. Старец, взяв три золотых, отдал остальное другому иноку, Диоклу: «Он умнее меня и лучше распорядится»[559]. Старшая Мелания рассказывала, что она принесла ящичек с тремястами литр серебра к Памво и просила принять это приношение. Старец сидел и плел ветви и, не оставляя работы, сказал: «Бог наградит тебя». Потом сказал эконому Оригену: «Употреби это на нужды братии, живущей в Ливии и по островам: эти монастыри скуднее прочих, а здесь страна плодородная». — «Я ждала, — говорит Мелания, — что старец похвалит меня, но, не слыша ничего от него, сама сказала: «Серебра здесь триста литр». — «Дочь моя! — отвечал старец, и не взглянув на ящик, — Кому ты принесла, Тому не нужно сказывать, сколько тут весу. Он не отвергнул и двух лепт, но оценил их дороже других приношений, а потому будь покойна»[560]. Иные старцы принимать деньги, даже для того, чтобы раздать их бедным, считали двояким грехом — принимать без нужды и тщеславиться чужим даянием[561]. Иные не хотели принимать вспоможение и в крайней нужде. Одному изувеченному старцу предложили денег на нужды. Старец отвечал предлагавшему: «Ты пришел отнять Питателя моего в продолжение 60–тй лет», — и не принял денег[562]. Иметь у себя и много книг казалось некоторым то же, что удерживать достояние вдов и сирот[563]. Макарий говорил Феодору Фермейскому: «Хотя ты и сам получаешь пользу от книг и братия назидание, но нестяжательность выше»[564].

Виссарион постоянно носил с собою малого формата Евангелие, но он продал его, чтобы помочь нищим, в уверенности, что он исполняет этим заповедь самого Евангелия[565]. Серапион Синдонит и себя самого продал за 20 солидов для спасения ближних[566]. Инок Мегефий ничего не имел, кроме шила, которым раскалывал ветви[567].

Как необходимость иметь некоторую собственность не препятствовала отшельникам сохранять совершенной нестяжательности, хорошо объясняет это рассказ о преподобном Геласие. Проведя всю жизнь в нищете, в старости Геласий устроил киновию, которая снабжена была полями, рабочим скотом, волами. Один старец сказал Геласию: «Боюсь, чтобы ум твой не прилепился к полям и прочему имуществу общежития». Геласий отвечал: «Скорее ум твой прилепится к шилу, которым ты работаешь, нежели ум Геласия к стяжаниям»[568].

Иноки старались ограничивать свои потребности, а потому и рукоделья выбирали самые простые. Кассиан говорит: «Монахи отыскивали такие занятия, чтобы можно было ночью заниматься ими в темноте»[569]. Но у них были лампады глиняные или медные, которые ставились на подсвечниках[570], в них вливалось льняное масло[571]. Из финиковых ветвей обыкновенно плели корзины, веревки, решета[572]. Финиковые молодые ветви иногда резали сами, иногда покупали на целый год, давая задаток вперед[573]. Ушки или рукоятки к корзинам, кажется, приделывали уже готовые[574]. Ветви для работы обыкновенно размачивались в воде. Работали, сидя на седалище[575]. Обделывали также лен, плели невода, делали полотно[576], иные делали свечи[577], иные занимались гончарною работою[578]. Были писцы, которые писали книги[579].

Во время жатвы почти все иноки нанимались у земледельцев жать хлеб и обыкновенно хлебом получали и плату[580]. У Серапиона Арсинойского каждый монах жатвою зарабатывал по 12 артибов хлеба, что равнялось сорока модиям[581]. Плетением корзин зарабатывали в день от 16 нумий до двух кератий[582]. Иные старцы имели огороды, где разводили овощи, садили деревья[583].