Читать онлайн «Собрание сочинений святителя Григория Богослова». Страница 251

Лучше бы жить тебе, Ливия, и твоим любезным чадам! Лучше бы достигнуть тебе врат старости! Но теперь, еще прекрасную, еще блистающую цветами юности, сокрушила тебя преждевременная смерть. А супруг твой, Амфилохий, вместо доброй и разумной супруги, увы! увы! имеет перед собой жалкую гробницу.

Увы! Увы! И Ливию покрывает прах. Никогда не подумал бы, что эта женщина была смертная, смотря на ее наружность, кротость и целомудрие, которыми она превосходила весь пол свой. Поэтому тебя и умершую почтили таким гробом трое твоих сыновей и супруг твой Амфилохий.

Подлинно была чета, чета священная, в двух телах единая душа, и по крови, и по славе, и по мудрости, по всему родные братья, два Амфилохиева сына, Евфимий и Амфилохий — светлые звезды для всех каппадокиян. Но грозно на обоих взирала зависть и одного лишила жизни, а другого оставила; но в нем уже одна половина Амфилохия.

Вития между витиями, певец между певцами, слава отечества своего, слава своих родителей, едва достигший юношеских лет и недавно в чертог свой призывавший любовь, умер Евфимий. Какая жалость! Вместо девы нашел он себе гроб, и за днями предбрачных веселий наступил день плача.

Двадцатилетний Евфимий столько знаком был с эллинской и авзонской музой, сколько другой не ознакомился бы и с одной из них. Он сиял и красотой, и благонравием. Но теперь сошел в землю. Увы! Увы! Как скороспешна зависть в рассуждении добрых!

Светло просиял людям Евфимий, но ненадолго, потому что и блеск молнии бывает непродолжителен; просиял же вместе и мудростью, и наружной красотой, и добросердечием. Все это составляло прежде славу каппадокиян, а теперь стало причиной слез.

Плачьте, источники, реки, рощи, сладкопевные птицы, с вершины дерев прекрасно поражающие слух, ветерки, своим шелестом навевающие тонкий сон, и цветники собравшихся вместе харит! А тебя, прелестный сад Евфимиев, сколько славным соделал умерший Евфимий, потому что ты носишь его имя! Если бывал кто прекраснее всех юношей, так это Евфимий. Если есть какое поле прекраснее всех полей, так это его Элизий. Потому и собрались вместе все хариты. Хотя покинул жизнь Евфимий, однако же оставил свое имя этому восхитительному месту.

И Амфилохиево любезное для нас тело перешло в величественную гробницу, а душа удалилась, отлетев в блаженные обители. Что нужно для ближних, всем владел ты, блаженнейший, нашел ключ разумения для всякой книги, смертным ли она писана, или пренебесна, а в любезную землю сошел уже в старости, оставив детей, которые лучше и родителей. Человеку невозможно и пожелать большего.

Амфилохий, встретив бодрую старость, охотно присовокупил свое тело к телам супруги и сыновей. Он был счастлив, благороден, силен в слове, служил защитой для всех ближних, благочестивых, благородных, ученых; он был преобильным раздаятелем слова. Воззри же, друг, на это надгробное писание одного из твоих товарищей. Все ты, о блаженный, общее врачевство нищеты, о крылатые речи, о источник, из которого все черпали, — все ты оставил с последним дыханием. Но одна вечно цветущая слава последовала за тобой, восхищенным отселе. Сие написал Григорий, словом возблагодарив за слово, которому научился у тебя, Амфилохий.

Амфилохий умер; рушился прекрасный храм витийства, какой еще оставался у людей. Восплакали хариты, сошедшись с музами, особенно же восплакало о тебе любезное отечество — Диокесария.

Малый я городок — Диокесария, но алтарям правосудия дарован мною великий муж, Амфилохий. Он умер; умерли с ним и пламенное красноречие, и слава отечества, производящего столь доблестных мужей.

Я, малый прах, вне отечества содержу Амфилохия, великого сына Филтатиева и Горгониина, который пламенным своим красноречием разил противников, а по нравам и сердцу был слаще меда.

Вещайте теперь, витии; я, могила, заключаю в себе уста великого Амфилохия, связанные молчанием.

Вот гробница медоточивого Амфилохия, который некогда превосходил всех каппадокиян своим красноречием и добросердечием.

Отшел от нас ты, Никомид, моя слава. Как же докончат свою жизнь твои дети, — эта чистая чета? Чья рука довершит прекрасный храм? Чей ум воспошлет к Богу совершенную жертву? С тех пор как ты, блаженный, так скоро вступил в общение с пренебесными, чего не потерпел несчастный род человеческий?

Посмотри и на могилу Никомида, если слыхал ты о том Никомиде, который, соорудив храм великому Христу, сперва себя, а потом девство чад своих принес в славную, чистую жертву, потому что ничего не нашел у себя лучшего сей иерей и наилучший родитель. За это и вступил он скоро в общение с великой Троицей.

Наконец, Никомид, отошел ты в славную жизнь, но очень скоро похищен отселе. Кто же дал на это свой приговор? Царь Христос, чтобы вместе со священной четой своих чад с небес правил твоим народом.

Куда ты, любезнейший из товарищей, достославный Картерий, отшел так поспешно, оставив на земле меня, обремененного трудами? Куда удалился ты, управлявший кормилом моей юности, когда на чужой стороне изучал я слово, — ты, который привязал меня к жизни бесплодной? Без сомнения, для тебя всего вожделеннее Царь Христос, Которым теперь обладаешь. Молния великославного Христа, превосходнейшая ограда благонравия, бразды моей жизни, не забывай Григория, которого образовал ты в добрых нравах, что было уже давно, мой вождь к добродетели, Картерий!

От чего, как у всякого смертного, и у Картерия прекратились вы, источники слез, бездейственными стали вы, колена, и вы, руки, умилостивлявшие Христа чистейшими жертвами? Оттого, что тамошнее ликостояние пожелало иметь нового песнопевца.

Скоро, Никомид, похитил ты у меня сердце мое, похитил Картерия, который заодно с тобой подвизался в благочестии.

О, священная страна блаженных Ксолов, какую опору имеешь ты для себя, призвав к себе крестоносца Картерия?

Вдали от отечества разбойнической рукой умерщвлен ты, друг Васс, более всех Христу угождавший. Тебя заключает в себе не отечественная могила. Однако же великое имя твое осталось в наследие всем каппадокиянам; оно написано на таких столпах, которые лучше незыблемых. Вот памятник, воздвигаемый тебе Григорием, которого ты любил!

Ты, Васс, как Авраам, принял на лоно свое Картерия, несомненного сына твоего по духу. Но и я, хотя бы и сокрыл меня один гроб с моим родителем, неразлучен буду с вашим сотовариществом.

Эта священная земля скрывает в себе тело Филтатия — великого юноши, правителя великого народа.

Здесь лежат великославные Евсевий и Василиса, христоносные питомцы боголюбезных Ксолов, а с ними и священное тело блаженной Нонны. Ты, который проходишь мимо сих гробов, вспомни о сих великих душах.

Твой ум, Елладий, всегда пребывал в небе, на дольней же земле не утверждал ты и малого следа, а потому и отошел так скоро с земли. А прах твой объемлет единоутробный брат твой Евлалий.

Я, обитель мучеников, заключаю в себе юного, но великого Христу и поседевшего разумом Елладия. И нечему дивиться, потому что и он терпеливо нес скорби, подобно мученикам, когда угашал в себе брань завистливого противника.

Едва дышал ты на земле, уступая нуждам плоти, большую же часть жизни имел уже горе, о великая слава Христова, Елладий! А если очень скоро разрешился от уз, то и сие — награда за твои труды.

И ты здесь лежишь, любезное тело Георгия, который препослал ко Христу многие чистые жертвы; а вместе с тобой родная тебе сестра и по плоти и по духу, великая Василиса, имеет общий гроб, как имела общую жизнь.

Я, великая арианзская земля, заключаю в себе Евпраксия, архиерея сей священной страны. Он был друг, сверстник и сотруженик Григорию, поэтому в соседстве с ним нашел себе и могилу.

Благородной был я крови, служил при царском дворе, высоко поднимал тщеславную бровь. Все рассеял Христос, когда призвал меня к Себе. На многих стезях жизни утверждал я стопу свою, волнуемый желаниями, пока не нашел надежного пути. Для Христа изнурял я тело многими скорбями, и теперь Максентий легким воспарил отселе горе.