Читать онлайн «Очищение. Том 1. Организм. Психика. Тело. Сознание». Страница 91

Вот это очень и очень важно. В сущности, это то же самое, что показало и мое исследование: мы берем то, что Наука описывает как сознание, и постоянно видим — остаются какие-то черты сознания, выпадающие за очерченные рамки. Вот и философия выбрала целую кучу каких-то проявлений сознания, одно перечисление которых может свести с ума, и вдруг оказывается, что психолог может одним наблюдением отменить все это, потому что предметом этой философии было не сознание, а множество разнообразнейших явлений, осознаваемых человеком. Но осознаваемые явления — это содержание сознания, а не сознание.

И тут же подсказка: в каком виде могут храниться осознаваемые содержания в сознании? В виде видов, то есть идей — идеального. И психологически точная черта — для того, чтобы хранить нечто идеально, нужно это мочь, как и мочь создать. Значит, это способность сознания, способность воспроизводить действительность в образах. Именно в образах, потому что философ может понимать идеальное идеалистически. Это язык его науки. Но у психолога должен быть свой язык. А в него идеальное входит лишь как заимствование.

Когда-то психологи должны осознать, что бесконечные заимствования чужих понятий и иностранных слов нужны были затем, чтобы выглядеть Наукой в глазах других Наук: у нас почти все как у вас! Это — заискивание, которое никому не нужно. А на деле другим Наукам нужна помощь, нужна своеобразная обратная связь, простой и понятный взгляд со стороны на их поиски. И это значит, что психология должна не заимствовать чужие понятия, а перевести их на свой понятийный язык так, чтобы выявились любые противоречия с действительностью, которые просмотрел хозяин исходного понятия. Вот тогда это будет ему полезно. Однажды идеальное философии должно быть переведено на полноценный язык психологии.

Далее Зинченко перечисляет те школы мысли, которые видели сознание не так, как Психология. Сначала он рассказывает о феноменологии — Брентано, Гуссерль, Шпет, Бахтин. Суть — в приведенных ниже словах Шпета по поводу отношения к идеальности:

«Идея, смысл, сюжет — объективны. Идея может влезть или не влезть в голову философствующего персонажа, ее можно вбить в его голову или невозможно, но она есть, и ее бытие нимало не определяется емкостью его черепа. Даже то обстоятельство, что идея не влезает в его голову, можно принять за особо убедительное доказательство ее независимого от философствующих особ бытия» (Шпет, цит. по Большому психологическому словарю).

И ведь действительно, если задуматься, а не повторять догмы, то в существовании идеального так много странностей, не укладывающихся в наше понятие об идеальном. Хотя бы эта странная мерность идей в том самом, что считается лишенным мерности — непротяженным, как говорил Декарт.

Другое направление мысли и поисков Зинченко связывает с именами Вернадского и Мамардашвили. Это поразительное раздумье, невозможное в устах классического психолога. Но оно есть.

«Естествоиспытатели и философы размышляют о сознании как о некотором "живом теле", размерность которого близка к космическим размерностям: "Сознание — это как бы всепроникающий эфир" в мире. Или, как сказал бы В. И. Вернадский, громадное тело, находящееся в пульсирующем равновесии и порождающее новые формы… Коль скоро мы определили сознание как нечто, что — между нашими головами, то это определение имеет фундаментальное отношение и к социальной форме, благодаря которой люди способны жить друг с другом, а фактически пропускать через себя поток жизни» (Там же).

Какие неожиданные образы. Зинченко не говорит, в какой работе грузинский Сократ Мераб Мамардашвили сказал эти великие слова. Он ушел из жизни в 1990 году, и его всю жизнь, вот это я помню, не выпускали к читателю. Люди издавали его лекции, и это было подвигом, потому что запрещалось.

Почти тогда же — в 1991 году — ушел из жизни последний из стариков-мазыков, у кого я вел этнопсихологические сборы и учился. Для меня это был последний человек, который видел сознание не в голове, а «между нашими головами». Тогда же в 1989—91 годах я начал рассказывать о таком видении сознания и показывать работы, доказывающие, что сознание именно так и устроено. И никогда у меня не было надежды, что однажды такое понимание сознания выйдет из подполья и будет хоть как-то принято официальной психологией. И вот главный словарь России обсуждает это… А Мамардашвили не дожил…

Конечно, это может быть случайность, вставлено для красного словца. Но почитайте дальше, а дальше высказывания совсем недопустимые для советского психолога и возможные только в том случае, если заявляется не мастерская, а последовательная, хорошо продуманная школа:

«И тем не менее, вопреки подобным и вовсе не единичным высказываниям философов, предупреждениям великих физиологов и нейропсихологов — Ч. Шеррингтона, Дж. Экклза, А. Р. Лурия и других, продолжаются попытки искать сознание "между ушами", локализовать его в мозге, даже искать для него специальные нейроны. (Ф. Крик)

Наивно полагать, что изучение и моделирование функций мозга — это и есть изучение и моделирование знания и сознания: "Можно, например, пытаться показать, как те или иные сознательные состояния вызываются процессами в нейронах головного мозга и комбинациями их активности. Но независимо от успеха или неуспеха попытки такого рода ясно, что знание о нейронах не может стать элементом никакого сознательного опыта, который (после получения этого знания) порождался бы этими нейронами" (Мамардашвили).

Сказанное не умаляет значение физиологии мозга, в том числе и моделирования его работы. Мозг — такая же загадка и тайна, как и Сознание, но это разные тайны, а не одна» (Там же).

Далее Зинченко выстраивает собственную школу понимания сознания. Для меня это как раз пример того, как психолог, взяв за основу взгляды философа, переводит их на понятийный язык психологии. Но об этом надо бы рассказывать особо.

Что же касается направлений современной русской Психологии, то, пожалуй, можно сказать, что школа Зинченко совмещает пока сразу два: и обращение к философской психологии, и попытку создать свою, русскую психологическую школу, вырастающую из совсем новых, оригинальных философских идей, не обсуждавшихся классической философией сознания.

Для рассказа о новой школе русской психологии у меня пока слишком мало материалов, поэтому я продолжу исследование на материале философии сознания.

Начиная исследование с того, как видят те же самые вещи философы, невольно сравниваешь Науку Философию с Наукой Психологией. И это сравнение не в пользу Психологии. По крайней мере, не в пользу той новой Психологии, что утвердилась на планете после 1920 года.

Она зародилась полтора века назад в недрах Философии и все это время билась за свободу от Философии и за признание себя самостоятельной Наукой со своим предметом, методом и языком. И добилась пока лишь того, что выглядит убогой провинциалочкой, мещанкой во дворянстве, которая удачно вышла замуж, а теперь пытается свободно разговаривать с бывшей госпожой.

Недоваренность Психологии как Науки в первую очередь бросается в глаза именно в языке. Наряды на себя можно одеть и дорогие, но язык выдает простолюдина. Понятийный язык, конечно. Иначе говоря, не отсутствие дорогой бижутерии в виде самих научных иностранных слов, а отсутствие понимания, которое проявляется в связях между словами. Это труднее заметить и показать, когда погружен исключительно в психологическую речь. Но как только уходишь в речь философскую, с удивлением осознаешь, насколько же глубже и красивее философы используют язык. Насколько вообще язык философии продуманнее, и как он требует точности, последовательности и непротиворечивости высказывания.

Конечно, встречаются разные философские сочинения. Некоторые учебники Диалектического материализма звучат как Краткий философский словарь — то есть ничуть не лучше Психологии. Но это и не Философия, это Политика, другая самозванка, нарядившаяся благородной Наукой. Да и делали ее пролетарии умственного труда.

Не так уж хорошо с языком и в общедоступной Философии, обрабатывающей общественное сознание не от лица государства, а от лица Науки или философского сообщества.

И все же я надеюсь, что мне удастся показать отличия философского языка от языка Психологии на примерах. Это очень важно, потому что философу нужны психологические знания, без психологических исследований Философия вырождается в искусство говорить умно, болтать философски.