Читать онлайн «Очищение. Том 1. Организм. Психика. Тело. Сознание». Страница 109

То, что было новым у Рассела — это вид логики, которую следовало разработать для метафизического употребления» (Страуд, с. 160).

Разбирая эти свидетельства, прежде всего, хочу отметить периодизацию и оценку аналитической философии Рассела, которая сделана Страудом. Во-первых, у него довольно явно звучит, что философия Рассела — это еще не совсем то, что называют аналитической философией. Он еще не расстался с Метафизикой. И это верно, он ведь еще философ-метафизик, лишь исследующий слабости взрастившей его школы. Во-вторых, у Страуда четко поставлена граница первого периода аналитической философии, когда ее, в сущности, еще нет, но идет становление: 1900–1918 годы. Аналитическая философия творилась до 1918 года, а родилась после 1922 года. Она — детище научной революции и всемирного интернационала ученых.

Что еще нужно добавить, так это то, что в основу своей логики Рассел положил логические разработки Пеано и Фреге. Они назывались «кванторной логикой». Что это такое, не столь важно. Важнее, что логика эта математизированная. Но с мировоззренческой точки зрения, пожалуй, гораздо важнее то, что Страуд подметил у Рассела странные отношения с метафизикой. Думаю, он их не совсем понял. «Он не отвергал саму задачу закономерного объяснения мира»… «Напротив, Рассел искал средства, необходимые для ее правильного решения». Страуд говорит эти слова, а потом подводит к «Principia Mathematica» и не видит связи: а что такое «Principia Mathematica» в истории науки?

Для человека, мало-мальски знакомого с историей и математикой, — это то, с чего начиналось триумфальное шествие Науки по миру. Сейчас это называется Ньютоновской картиной мира, потому что в 1687 году стало основанием всей физической Механики. Тогда Ньютон написал «Математические начала натуральной философии». «Principia Mathematica»… С тех пор математика стала особенно почитаемой Наукой. А Физика — царицей Наук. Что же хочет сделать Рассел? Не отобрать ли престол у Физики для Философии, создав новую, теперь философскую Механику мира? На немалое дело замахивался Бертран Рассел. Вот только философское ли оно?

Что я имею в виду? Вдумайтесь сами. Ньютон называет свое сочинение «Математическими началами естественной философии», но мы прекрасно знаем, что это были основания не философии, а Физики. Но Ньютон еще мог считать это философией, потому что не знал, чем закончится его усилие. А Рассел знал, что благодаря этому труду Физика стала образцовой Наукой, которой стремились подражать все остальные, а Ньютон был признан величайшим гением современности. Гений — это как Звезда героя. Гениями не рождаются и не становятся, ими награждаются от имени общественного мнения.

Иными словами, «математические принципы» — это очевиднейшее орудие захвата власти в мире и обретения в нем достойного места. Лично для себя. Если это и философия, то философия жизни и, скорее всего, весьма прагматичная. Другой вопрос: позволяет ли это орудие и к истине приближаться? Но это действительно другой вопрос. Что же касается Математики, то она заслуживает небольшого отступления.

Каким-то необъяснимым образом Математика получила имя Науки. Математика не обладает никакими признаками Науки, кроме одного — вокруг нее собирается сообщество людей, именующих себя учеными. Люди эти действительно ученые, но математика от этого Наукой не становится. Как, к примеру, не становится Наукой плавание под водой или экстремальные виды спорта, хотя им тоже надо много учиться.

Наукой является Физика, которая использует математику как некое орудие. Вот на этом примере можно будет понять мое утверждение. Физика — это образцовая Наука, потому что она изучает часть мира, отобранную у Философии. В этом смысле у нее есть действительный предмет. У математики же нет иного предмета, кроме себя самой. Как, к примеру, у формальной логики, из-за чего Рассел и сближает их.

Что же при этом в действительности делает Физика? Ускоряет частицы, создает бомбы, исследует космос? Все это заблуждения, деревья, за которыми не видно леса. Суть всех отдельных действий Физики в том самом, что назвали именем Ньютона, — в создании физической или Ньютоновской картины мира. Иными словами, Физика занимается лишь одним — она описывает мир, стараясь сделать это описание как можно точнее. Когда это удается, когда удается описать закономерно повторяющееся взаимодействие частей мира, это описание передается технологии, и она воплощает его в технэ — рукотворном искусстве или ремесле, как переводится это греческое слово. Иными словами, в низшем искусстве, поскольку высшее — это живописание мысленными образами, рождающееся из созерцания, то есть теории.

Вот и вся Физика— в ней всего две части: искусство созерцать определенные части мира и искусство записывать свое созерцание, чтобы сделать его общедоступным. Все естественнонаучные способы исследования — ничто более, чем современный способ вести созерцание. А вот запись — это больное место. Она нуждается в инструменте, и инструмента действительно хорошего нет до сих пор. Изначально Физика, как и вся Философия, описывала мир на обычном языке. Он хорош тем, что им можно описать все, что способен созерцать человек. Но зато не все, описанное обычным языком, можно передать технэ, то есть воплотить в технику. Ведь технике нужен очень точный язык.

Именно этот язык и приспособил для физики Ньютон, увязав математику с физическими задачами. Математика обладает той степенью точности, которая нужна для воплощения образов в технику. И это однозначно показывает, что она такое. Математика — это язык, всего лишь один из множества доступных нам языков, приспособленный для определенного вида описания мира. Математика как язык хороша там, где есть количества, меры, взаимодействия и пространства. Это ее плюс. И это то, что Физика выиграла, основав себя на математике. Но в итоге ей пришлось отсечь себя от множества вещей, которые не поддавались математическому описанию, но существовали в обычном языке. Обретя математику, Физика превратилась в ограниченно-непререкаемую Науку. В рамках математики она точна, покуда математика поддерживает у нас иллюзию своей точности, но она больше не в состоянии говорить о чем-то за рамками Математики.

А за рамками Математики весь настоящий мир, поскольку Математика вообще не имеет к нему отношения. Это чисто умозрительная, идеальная, как говорится, Наука. И кстати, очень страдающая из-за того, что физики, ограниченные математическим аппаратом, больше не в состоянии ей предлагать новые предположения об устройстве мира. Математика развивается как способы описания пространств и взаимодействий, но как развиваться, если физики не находят новых пространств и новых взаимодействий?

Что-то не так было с решением Физики ограничить себя математическим языком. В этом была явная слабость, и хуже того — ловушка, ведущая к

загниванию, именно это и почувствовали Рассел и прочие творцы аналитической философии. Физике нужно было вернуть тот полет воображения, который давал обычный язык, но сохранить предельную точность описаний. Математика должна была быть заменена на строгий, то есть формальный, но живой язык. Вот откуда появилась мечта о логике как строгой науке. О логике очень формальной, буквально математической, но проверяемой бытовым языком. Именно вокруг этой задачи и будет вертеться весь аналитический поиск двадцатого века.

К 1910 году Рассел, а кстати, и Гуссерль одновременно с ним, впервые оказались способны доступно изложить свои прозрения на языке, понятном только логикам. Это значит, что примерно с этого времени они берут установку на создание философий в том смысле, в каком их школы понимаются сейчас. Мы уже видим, что это заняло у Рассела около 7–8 лет. Так же и Гуссерля.

В 1910 году Рассел пишет, а в 1912-ом издает первое введение в новую философию, что означало, что он почувствовал себя готовым к битве за мир. Называлась эта небольшая работа «Проблемы философии». Как пишет переводивший ее В. Целищев:

«Не следует, правда, считать эту книгу просто элементарным введением в философию, поскольку в ней нашли отражение многие сложные темы, трактовка которых Расселом оказала огромное влияние на следующее формирование логического эмпиризма и всей неопозитивистской философии» (Целищев. Предисловие переводчика // Рассел, Проблемы философии, с. 3).

Иными словами, аналитическая философия как философия вырастает из этой работы, а не из «Принципов математики». Психологическую разницу вы, я надеюсь, уже видите: Из «Принципов математики» вырастает не философия, а сообщество с именем Аналитическая философия.

Что же было в этом Введении? Не могу рассказывать о нем подробно, но обращу внимание на две примечательные вещи, с которых оно, кстати, и начинается. Первая — это название первой главы: «Явление и действительность».