Читать онлайн «Сингапурский квартет». Страница 77

Некто Освальд Ли Фу Чен, сын состоятельного скорняка, державшего салон меховых изделий на Пикеринг-стрит, скончался двадцати двух лет от роду и постоянно являлся во сне родителям. Однажды он сообщил отцу о своем намерении сочетаться законным браком. Очнувшийся от горячечного бреда скорняк не спал до рассвета, а утром поведал ужасную новость супруге. В беседе с сыном он был вынужден дать согласие на его женитьбу. При этом сын назвал невесту - девушку из дома сорок восемь на Изумрудном холме. Она частенько играла в крошечном дворике, обнесенном чугунной решеткой, когда Освальд шел в школу, расположенную в конце той же улицы, неподалеку от "Лавки одной цены".

Скорняк нанял сваху. Ее рассказ вызвал ужас у матери девочки, которой едва исполнилось пятнадцать. Но как отказать? Противиться желанию покойника - значит накликать в дом привидение.

В день брачной церемонии мать привела невесту в дом жениха. Девушку поставили возле черной лакированной доски с золотыми иероглифами - это и был её жених...

- Такова история моего замужества, - сказал Барбара, втискивая свой двухдверный "фордик" между машинами у кромки тротуара.

- Вот тебе ключ, выйди из машины и открой калитку в решетке...

- Это та самая решетка, за которой играла девочка из твоей сказки? спросил Шемякин.

- Та самая и не из сказки... Пошевеливайся! За труды я тебя покормлю...

Он приоткрыл дверцу и сказал:

- Барбара, может... может, я открою, конечно, калитку, да и пойду?

- Пойдешь? Тебе действительно хочется это сделать?

- Я в том смысле, что...

- Что бросишь на меня тень? Или ты веришь в привидения и боишься их ревности? - спросила она. - Не страдай. И после того, как ты посетишь меня, я буду относиться к тебе с прежним уважением... Ведешь себя, как жеманная леди!

В ладонь Бэзила вмялся черный цилиндрик величиной с тюбик губной помады.

- Что с этим делать?

- Штуковина называется активатор, электронный активатор... Вставишь в замок и наберешь кнопками двадцать пять, потом десять, потом один девять шесть ноль... Это дата моего рождения. Надеюсь, ты не забыл, что у китайцев возраст исчисляют со дня появления на свет плюс девять месяцев? Я представитель предыдущего поколения и не опасаюсь за твою и свою репутации...

- Сколько же ты даешь на разницу между поколениями?

- Двадцать пять лет хватит?

- С запасом, - ответил он, входя за ней в крохотный дворик, где под навесом, как и в прошлый раз, две недели назад, курилась жертвенная палочка в алтаре на привинченной к стене металлической полке. За наружными створчатыми дверями оказались вторые, решетчатые и тяжелые, а за решетчатыми ходили на шарнирах и третьи - в половину человеческого роста.

Бэзил сбросил ботинки перед высоким красным порогом и вздрогнул: под ярким светом мощной лампы, предостерегающе простирая длинный палец, скалил квадратный рот Будда с отвисающими до плеч мочками ушей.

Квартира оказалась на втором этаже, куда нужно было подниматься мимо Будды по лакированной лестнице. Бэзил цепко хватался за перила. Ноги в носках скользили на навощенных ступеньках.

Длинный диван, полка с книгами, торшеры из китайских ваз и плоский ребристый телевизор, похожий на батарею центрального отопления, разделяли просторное помещение на отсеки - гостиную, кухню, спальню и кабинетик. Кухня походила на медицинскую операционную.

- Падай на диван, - сказала Барбара, - а я приготовлю нечто... В качестве помощника шеф-повара тебе поручается развлекать меня содержательными разговорами. Если хочешь, как говорят американцы, "воспользоваться ванной", это вон там...

"Вон там" оказалось углом, занавешенным пластиковой ширмой, на которой были нарисованы дамы и кавалеры, прогуливавшиеся возле Вестминстерского аббатства в Лондоне.

- Ты в Москве живешь в квартире или гостинице?

- В квартире. Но это не родовая квартира. Я раньше жил не в Москве. Мой город назывался Кимры, на Волге. Река такая.

- Кимры? И куда делся дом?

- Сгорел. Пожар...

- Ох, не дай Бог... Зато страховку отхватил! Ничего, построишь другой. Скажи по-русски Москва!

Бэзил сказал.

- Теперь название улицы, только произноси его так, будто сообщаешь своей русской подружке, хорошо?

Бэзил произнес:

- Неглинный переулок...

- Знаешь, я приготовлю "южный банкет" и "тарелку лодочника", потом что-нибудь северное, вроде равиолей.

- Ты с ума сошла! Сколько же времени уйдет?

- Десять минут, не успеешь скончаться от истощения... У меня полуфабрикаты и микроволновая печь... Если лень разговаривать, включи телевизор.

Он отнес блюда от микроволновки к широкому прилавку бара, над которым из специальных гнезд свисали рюмки. Достал из холодильника ледяной зеленый чай в фарфоровой фляге. Распаковал льняные пакетики с костяными палочками. Включил торшеры.

За окном разразился ливень.

Барбара прикоснулась щекой к его плечу.

Будто и не космы воздушных корней баньяна раскачивало ветром на улице. Будто капли дождя и не испарялись, коснувшись раскаленной мостовой, а жгли холодом, принесенным со стылых высот над Волгой...

Людей смешанной расы в китайских общинах называют "ни гусь, ни курица". Такое же отношение к смешанным бракам. Гусь женится на курице. Или петух берет в жены утку.

После капитуляции британских войск в Сингапуре в 1942 году стало ясно, что уход непобедимых белых из Азии - вопрос времени, хотя японцы и оказались разгромленными в 1945-м.

Отец Барбары не мог никуда уйти. Кто ждал его в Шотландии? Самой близкой осталась служанка, купленная в нищей китайской семье, главу которой убили террористы на каучуковой плантации в Джуронге. Несправедливо было бы считать отца Барбары наихудшим из надсмотрщиков. Так пал жребий - жертвы избирались наудачу. И было бы так же несправедливо сказать, что женщина, на которую пал жребий быть купленной мужчиной, не способна полюбить своего владельца. За белым инвалидом, разрушавшимся на глазах от болей и запоев, юная китаянка ухаживала так, как не смог бы никто другой...

Всякий брак неповторим. Всякая любовь - единственная. Мать Барбары любила шотландского мужа, как любила бы своего отца, останься он жив.

Благодаря маленькой китаянке оторванный от родины человек, подавленный нуждой и скручиваемый болезнью, оставался сильный духом. Жены и дети прощают любые неудачи и поражения, но не прощают слабости, если понимать их как противоположность мужеству или предательство. И однажды, когда пришли некие люди и потребовали выделять из пенсии, присылавшейся из Лондона, "масляные деньги", отец Барбары ушел из жизни, оформив у нотариуса свидетельство о браке с купленной подругой. На пенсию, за вычетом "масляных денег", втроем было не выжить. Потом пришлось бы продавать Барбару.

Люди, собиравшие "масляные деньги", говорили на странном языке. Человек назывался "лошадью", полицейский - "суховеем", деньги - "арбузными семечками", фонарь - "глазом", а курение опиума - "ублажением дракона". Но ещё в школе Барбара знала, что не они убили отца. Учась в университете, она подрабатывала после занятий официанткой в ночном баре, владелец которого считал престижным иметь в качестве прислуги "ни гуся, ни цыпленка". Это потрафляло свежему чувству независимости от колонизаторов. Однако, обслуживая воротил, Барбара понимала, что и эти ещё не главные хозяева.

На третьем курсе, уже будучи замужем за "привидением", она встретила аспиранта-правоведа Джафара Моха. Его отец, алжирец, работал в прошлом инженером у французов на каучуковых плантациях в Камбодже, женился на кхмерке. Учебу давно осиротевшего Джафара оплачивала мафия. Когда потребовался связной с европейскими клиентами в Гааге, Джафара перевели в тамошний университет. Барбару устроили стюардессой в компанию "Сингапур эйрлайнс". Мафия назначила её "соломенными сандалиями", то есть перевозчиком пакетов, которые она передавала Джафару. Барбара увидела, какая крутая и высокая лестница поднимается от них с Джафаром до "великого дракона", всемогущего босса. А за смерть отца иной цены, чем наивысшей, Барбара не хотела.

Однако воля к мщению испарялась. Барбара узнала, что отец, финансовый журналист до войны и армии, черпал информацию у "триад", китайской мафии, и получал от неё деньги за заказанные статьи.

Вскоре Джафар сел в голландскую тюрьму на шесть лет. По приказу "великого дракона", оплачивавшего его научную карьеру, он признал себя виновным в убийстве, которого не совершал. В Голландии больше шести лет не давали, да и тамошние тюрьмы не сравнить с азиатскими. Но путь домой, в Сингапур, Джафару был заказан. Дома за наркотики могли судить второй раз и приговорить к повешению.

Чтобы Барбара простилась с мужем навсегда, её вызвали запиской на Бенкулен-стрит в Сингапуре. После звонка кто-то несколько минут рассматривал её сквозь стеклянную дверь. Голос в динамике сказал: "Подсуньте ваше письмо Джафару под дверь". Конверт уполз в щель. И тот же голос отпустил: "Все, свободны и прощены".