Читать онлайн «Горький, Москва, далее везде». Страница 51

О последующих событиях, о нашей неслыханной, беспрецедентной изоляции все эти полтора года расскажет вам Люся.

В ноябре 1984 года я переслал (не буду рассказывать как) письмо Александрову и в Президиум АН, в котором просил о помощи в деле поездки Люси. Я описывал пережитое во время насильственного кормления. В заключение я писал, что являюсь единственным академиком, жена которого подвергается массированной бессовестной клевете в печати, беззаконно осуждена как уголовная преступница за дейстпия, которые она совершала в качестве моей жены по моему полномочию, и за дсйстпия, которых она вообще не совершала, лишена возможности увидеть близких, лишена медицинской помощи. Я писал, что не хочу принимать участие во всемирном обмане и прошу считать мое письмо заявлением о выходе из АН, если моя просьба не будет удовлетворена (песрвонач[альный] срок 1 марта, затем изменил на 10 мая). 16 апр. 1985 я начал новую голодовку. 21 [апреля] меня насильственно госпитализировали вновь в б|ольницу] им. Семашко. Люся расскажет, как проходила эта (и другие) госпитализации. С этого дня и до 11 июля я подвергался принудительному] кормлению. Часто (не всегда) в этот (и последующий) "заходы" мое сопротивление носило символический характер. Иногда кормление было крайне мучительным. Меня связывали, мучительно - до синяков - надавливали на мышцы лица, раскрывали рот ложкой и вливали еду второй ложкой, закрывая нос руками или зажимом. Я неизменно отказывался от еды, если "кормящая бригада" приходила не в полном составе (или если я находился вне палаты - но дважды меня затаскивали в палату насильно с помощью гебистов).

Я не знал, что о голодовке известно за рубежом.

11 июля я не выдержал разлуку с Люсей и незнание, что с ней, и написал заявление о прекращении голодовки. В тот же день меня выписали, выписка была явно очень нужна ГБ перед Хельсинки. Две недели мы с Люсей вместе, это было "время жить", которое дало нам силы для нового "захода". 25 июля я вновь начал голодовку. 27 июля госпитализирован. За краткий период пребывания на воле был снят скрытой камерой известный вам фильм(см. приложение "Горьковские ленты".) . Прекратил голодовку и выписан 23 сентября. 25 октября получено разрешение на поездку Люси.

Во время принудительного] кормления мой вес постоянно падал. Норма моего веса 77-80 кг. Начальный] вес в апреле - 74 кг 300 г. При выписке 1 июля 65 кг 850 г. Минимальный] вес при втором заходе - 62 кг 800 г (13 авг.). Начиная с этого дня мне стали делать подкожные - в бедра обеих ног и внутривенные вливания р[аствора] глюкозы и белковых препаратов (аминокровина, гидролизина, альбумина). Подкожных влив[аний] было 15, а внутривенных 10. Объем вливаний был очень большим, ноги вздувались как подушки и болели.

Самая жестокая мера по отношению к нам - 10-месячная разлука, изоляция друг от друга. Особенно тяжело, непереносимо было Люсе в ее одиночке! Она (я говорю о 1985 г.) не держала голодовки, но похудела больше, чем я. Эти 10 месяцев - вычеркнутое из нашей жизни время, его как бы не было.

В марте 1985 г. Люся подала в Президиум Верх[овного] Совета СССР прошение о помиловании, с просьбой разрешить ей поездку. В 1984 и особенно 1985 году я писал много писем руководителям страны и в КГБ, в том числе 21 мая 1985 г. Чебрикову и 29 июля 1985 г. Горбачеву. Я указывал на причины, по которым поездка Люси жизненно необходима, на ее право увидеть мать, детей, внуков. Подчеркивая, что она является инвалидом 2-й гр[уппы] и участником ВОВ (Великой Отечественной войны) все 4 года, тяжело больным человеком, объяснял незаконность ее осуждения. Далее я писал: "Влияние жены в моей общественной] деятельности сказалось в большем внимании к конкретным человеческим судьбам, в усилении гуманистической направленности, но никак не на концепциях по общим вопросам... Я готов нести ответственность за свои действия - хотя и считаю примененные ко мне меры несправедливыми и беззаконными. Но для меня совершенно нетерпимо положение, когда ответственность за мои действия переносится на мою жену". Я писал, что "хочу полностью прекратить открытые общественные выступления (конечно, кроме совершенно исключительных случаев), сосредоточившись на научной работе. В случае положительного решения о поездке жены я готов обратиться к западным ученым, ко всем тем, кто выступал в мою защиту, с просьбой прекратить все действия, направленные на изменение моего положения".

Дважды (31 мая 1985 г. и 5 сент. 1985 г.) в больницу ко мне приезжал представитель КГБ СССР С. И. Соколов (видимо, большой начальник). В мае он также беседовал с Люсей. Беседа со мной имела жесткий характер, он подчеркивал причины, по которым моя просьба о поездке Люси (а также о поездке детей в СССР) не может быть удовлетворена. Он также давал понять, что я должен дезавуировать свои прежние выступления - в частности, письмо Дреллу, о взрыве в московском метро, о конвергенции. Два дня перед этим визитом у меня была полная голодовка, кормления не было - так меня "готовили" к беседе. В сентябре Соколов сообщил, что с моим письмом ознакомился Горбачев и дал поручение группе лиц подготовить ответ. Соколов просил меня написать заявление по вопросу о моей секретности и передать жене просьбу написать заявление, согласно которому она обязуется не встречаться за рубежом с представителями масс-медиа и не принимать участия в пресс-конференциях. Меня отпустили на 3 часа к Люсе, и мы выполнили эти просьбы. Я написал, что признаю обоснованность отказа мне в разрешении выезда или поездки за пределы СССР, т. к. в прошлом я имел доступ к особо важным секретным сведениям военного характера, некоторые из которых сохранили, возможно, свое значение до сих пор (обращаю внимание, что эта формулировка, так же как соответствующая формулировка в письме Горбачеву, не имеет отношения к моей депортации в Горький и изоляции, которые я считаю несправедливыми и незаконными). После второго визита Соколова было еще 48 томительных дней и ночей ожидания... Остальное вы знаете.

(...) У меня такое чувство, как бы я тоже вместе с Люсей еду к вам, погружаюсь в пеструю, насыщенную событиями вашу жизнь. Надеюсь, что теперь она войдет в более спокойное, более "семейное" русло. Я надеюсь, что Люсе сделают все необходимое, включая сердце, глаза, зубы, папилому, и что она вернется более здоровой и более спокойной за вас. Целую вас, будьте здоровы и счастливы. Целуйте детей [...]

Андрей.

P.S. Алеша, в препринте моей статьи ,,Косм[ические] переходы с изменением сигнатуры метрики" опущено посвящение Люсе. Как это произошло? Можно ли в некоторых рассылаемых адресатам препринтах восстановить посвящение? Для меня это было бы очень важно.

ПРЕЗИДЕНТУ АН СССР АКАД. А. П. АЛЕКСАНДРОВУ ЧЛЕНАМ ПРЕЗИДИУМА АН СССР

Глубокоуважаемый Анатолий Петрович!

Я обращаюсь к Вам в самый трагический момент своей жизни. Я прошу Вас поддержать просьбу о поездке моей жены Елены Георгиевны Боннэр за рубеж для встречи с матерью, детьми и внуками и для лечения болезни глаз и сердца. Ниже постараюсь объяснить, почему поездка жены стала для нас абсолютно необходимой. Беспрецедентный характер нашего положения, созданная вокруг меня и вокруг моей жены обстановка изоляции, лжи и клеветы вынуждают писать подробно; письмо получилось длинным, прошу извинить меня за это.

Мои общественные выступления - защита узников совести, статьи и книги по общим вопросам сохранения мира, открытости общества и прав человека (основные из них: "Размышления о прогрессе" - 1968 год, "О стране и мире" 1975 год, "Опасность термоядерной войны" -1983 год) - вызывают большое раздражение властей. Я не собираюсь защищать или объяснять здесь свою позицию. Подчеркну только, что должен нести единоличную ответственность за все свои действия, продиктованные сложившимися на протяжении всей жизни убеждениями. Однако с того момента, как в 1971 году Елена Боннэр стала моей женой, КГБ осуществляет коварное и жестокое решение "проблемы Сахарова" -переложить ответственность за мои действия на нее, устранить ее морально и физически, сломить тем самым и подавить меня, представить в то же время невинной жертвой происков жены (агента ЦРУ, сионистки, корыстолюбивой авантюристки и т. д.). Если раньше можно было еще сомневаться в сказанном, то массированная кампания против жены в 1983 году (в 11 млн. экз.) и в 1984 году (две статьи в "Известиях") и особенно действия КГБ против нее и меня в 1984 году, о которых я рассказываю ниже, не оставляют в этом сомнения.

Моя жена Елена Георгиевна Боннэр родилась в 1923 году. Ее родители, активные участники революции и гражданской войны, репрессированы в 1937 году. Отец (первый секретарь ЦК партии большевиков Армении, член Исполкома Коминтерна) погиб, мать многие годы провела в лагере и ссылке, как ЧСИР (член семьи изменника родины). С первых дней Великой Отечественной войны и до августа 1945 года жена в армии - сначала санинструктор, после ранения и контузии - старшая медсестра санпоезда. Результат контузии - тяжелая болезнь глаз. Жена - инвалид Великой Отечественной войны II группы (по зрению). Всю дальнейшую жизнь она тяжело больна - но это напряженная трудовая жизнь ученье, работа врача и педагога, семья, деятельная помощь тем, кто в этом нуждается, - близким и далеким людям, уважение и любовь окружающих. Когда наши жизненные пути слились, судьба ее круто меняется. В 1977-78 годах вынуждены эмигрировать в США дети жены Татьяна и Алексей (я считаю их и своими детьми) и наши внуки, после пяти лет притеснений, многократных угроз убийства ставшие фактически заложниками. Произошел трагический разрыв семьи, тяжесть которого усугубляется тем, что мы лишены нормальной почтовой, телеграфной и телефонной связи. С 1980 года в США находится мать жены сейчас ей 84 года. Увидеть своих близких - неотъемлемое право каждого человека, в том числе и моей жены!