Читать онлайн «Смута». Страница 44

— Допускаете ли Вы, что случай в Царьграде окажется террористическим актом, — спросил Воробьев Соколова.

— Вполне, — сказал Соколов. — Особенно теперь. Вспомните покушение Шмонова на Горбачева.

— Сложная ситуация. Даже осудить это теперь нельзя, как следовало бы. Что Вы думаете по этому поводу?

— Трудность в том, что сейчас умышленно спутали различные оценки такого рода событий — юридическую, моральную и историческую.

— И медицинскую.

— Да. Смотрите, что теперь получается, какая путаница образуется в мозгах людей. Возьмем для примера такой аспект дела. Можно ли с полной уверенностью считать моральным все то, что совершается в рамках наших законов? Можно ли считать аморальным все то, что есть нарушение наших законов? В 1982 году мы, например, судили некоего Шилова. По его собственному признанию, его действия имели целью ослабление позиций советской власти и ее официальной идеологии марксизма-ленинизма в умах окружающих и компрометацию партии и правительства. Он сознавал, что его действия были нарушением советских законов. Но он не признавал советский строй, его власть, его законы и идеологию единственно справедливыми, верными, непогрешимыми, наилучшими. В мире найдется немало людей, которые сочли бы незаконные (преступные) с советской точки зрения действия Шилова добром, а законную расправу над ним — злом. Случай Шилова интересен тем, что преступник — молодой человек, родившийся уже после войны, выросший в рабочей семье, учившийся в советской школе. Конечно, он исключение в среде нашей молодежи. Но такие исключения все же появляются более или менее регулярно, так что тут об исключении приходится говорить с оговоркой. Ведь и те, кто покушался на царя, были исключением.

— А чем занимался этот Шилов?

— Размножал и распространял запрещенные книги бывших советских писателей, изданные на Западе. Возьмем опять-таки этих писателей. Пересылая свои книги на Запад, они знали, что нарушали наши законы и наносили ущерб нашему социальному строю, власти и идеологии. Но они были убеждены в том, что тем самым делали доброе дело. С их точки зрения, причинение ущерба узаконенному злу есть добро.

— Закон есть закон!

— Да. Но есть юридическая Оценка поступков людей. Есть моральная. И кроме того есть оценка историческая. Они далеко не всегда совпадают. Мы, например, официально считаем героями Желябова, Халтурина, Перовскую, Засулич, Каракозова, Ульянова и многих других революционеров, совершавших или планировавших покушения на царя и царских сановников. А сколько людей в мире считало и считает до сих пор их обыкновенными убийцами, справедливо осужденными на основе признанных в то время законов. Нам надо быть готовыми к тому, что и у нас рано или поздно появятся новые Желябовы, Халтурины, Ульяновы и им подобные личности, действия которых точно так же будут оцениваться кем-то не юридическими и моральными критериями, а историческими. Человек, которому удалось бы убить Сталина, навечно вошел бы в историю как один из величайших героев. И не приходится сомневаться в том, что такой человек был бы дискредитирован и казнен. И большинство современников осудило бы его не только юридически, но и морально.

— Думаете ли Вы, что следование Западу в отношении к такого рода преступлениям было бы полезно для нас?

— Что Вы имеете в виду? Их оценку? Так их там осуждают резче, чем у нас. Там они стали серьезной угрозой общественному порядку.

— Я имею в виду общую атмосферу в отношении к ним, включая реакцию в средствах массовой информации, публичность судов, практические возможности преступлений.

— Палка, как говорится, о двух концах. Положение с такими преступлениями (назовем их социальными) у нас пока таково. Расследованием их занимается не милиция, а КГБ. Решения по ним принимаются высшими органами власти вплоть до Политбюро, а не обычными судебными учреждениями. Последние принимают участие в таких ситуациях в заключительных стадиях и с целью придать юридическую видимость совсем не юридическим решениям высших властей. Люди, совершающие такие преступления, лишены какой бы то ни было возможности предать свои действия гласности именно в том виде, как это им хотелось бы, и публично объяснить их цели и мотивы. По этой причине фактическое положение с такими преступлениями остается неизвестным не только западным, но и советским людям. Если их в редких случаях не удается скрыть, они становятся известными в извращенной форме, мало общего имеющей с их сущностью. Так например, вполне обдуманную и идейно обоснованную попытку покушения лейтенанта Ильина на Брежнева изобразили как покушение сумасшедшего на космонавта, лишенное всякого смысла. Между прочим, сейчас все открыто критикуют Брежнева. А ведь Ильин все эти обвинения против Брежнева и его мафии выдвинул еще в 1969 году. Откуда ему было знать, что через пятнадцать лет начнется перестройка, и все то, что он надумал тайно, будут открыто говорить партийные работники, пропагандисты, официальные писатели, профессора, журналисты?! Вместе с тем, если бы мы ввели такие же порядки в отношении социальных преступлений, как на Западе, у нас началась бы эпидемия терроризма. Причем, в терроризм стали бы вовлекаться люди без глубокой убежденности, просто в силу моды и дурного примера, от скуки, ради известности. Знаете, ради одного лишь интервью по телевидению и фотографии в газетах сотни молодых людей пошли бы на самые тяжкие преступления. Поэтому мы настаиваем на профилактике этой болезни, а не на ее лечении, когда она уже завладела обществом. А что такое профилактика терроризма в наших условиях? То, что мы делали и делаем фактически. Мы ведь не прирожденные злодеи. Мы поступаем в силу целесообразности, а не в силу глупости или злобности. Легко обличать и рассуждать на эти темы в категориях морали и права. А на практике все равно придешь к тому, что мы выработали в течение прошлой истории. Я думаю, Вы сами все это понимаете не хуже меня. Ведь и в Вашей работе приходилось поступать в силу целесообразности, не так ли? Вы, например, принимали участие в деле Ильина. Скажите откровенно, был он на самом деле сумасшедшим или нет?

— Ответить на Ваш вопрос однозначно в принципе невозможно, — сказал Воробьев. — Оценка человека как психически больного или здорового не является чисто медицинской. В общей форме поведение человека считается психически ненормальным, если оно не адекватно ситуации. Но кто определяет границы ситуации и степень адекватности поведения? Если человек, например, собирается совершить покушение, и если он при этом вместо настоящего пистолета использует палку, воображая, будто это пистолет, то он очевидным образом ненормален. Но можно ли считать нормальным человека, если он использует настоящий пистолет? Это зависит от того, что мы примем за ситуацию поведения. Если взять поведение Ильина с момента, когда он принял решение совершить покушение и обдумал план его, до того момента, когда он начал стрелять, то вы не обнаружите никаких признаков ненормальности. А если вы расширите ситуацию и включите в нее то время и ту совокупность обстоятельств, в которых созрело его намерение совершить покушение, то вы без особого труда найдете многочисленные признаки психической ненормальности. А если вы в качестве ситуации примете всю жизнь человека, то для любого человека вы найдете бесчисленные свидетельства психической ненормальности. И наоборот, сужая сферу ситуации, вы любого психически больного человека можете представить как здорового. Так, тот сумасшедший, который использует палку как пистолет, будет выглядеть как здоровый, если он палкой манипулирует как настоящим пистолетом. Где критерии, определяющие границы ситуации поведения и степень адекватности?

— Опасен человек для окружающих или нет, — сказал Соколов.

— Иногда здоровые опаснее для окружающих, чем больные. Степень опасности человека для окружающих есть тоже понятие не чисто медицинское. Короче говоря, хотим мы это или нет, но в практике экспертизы мы так или иначе вынуждаемся сочетать медицинскую точку зрения с юридической. Одно тут бесспорно: во всех случаях, когда поведение человека является уклонением от принятых норм, медицина всегда может обнаружить уклонение от норм медицинских. Раз человек осознает, что он встал на путь нарушения норм поведения, и что ему за это грозит наказание, в его психике с необходимостью происходит уклонение от психических норм. Поживите хотя бы один месяц с такими мыслями, с какими Ильин жил годы, и попробуйте при этом остаться психически совершенно здоровым! Не получится! Уклонение от медицинских норм в таких условиях есть самозащитная реакция организма. Иначе просто жить нельзя. И вообще, осознание человеком общественно принятых норм поведения становится фактором медицинским. Нас на Западе обвиняют в том, что мы помещаем в психиатрические больницы якобы здоровых инакомыслящих. Это обвинение нелепо. Просто у нас и у них различные нормы социального поведения и различные критерии оценок. С нашей точки зрения, например, тот человек, который совершил покушение на Рейгана, совершенно здоров. А если бы на Западе проявили такой же интерес к покушению на Брежнева, то Ильина сочли бы здоровым.