Читать онлайн «Русские мужики рассказывают». Страница 52

Исключение из правил составляют дети умерших толстовцев Якова Драгуновского и Эдуарда Левинскаса. "Стараюсь итти путем отца, но, к моему глубокому сожалению, очень далек от этого чисто духовного пути", - написал мне Иван Яковлевич Драгуновский незадолго до моего выезда из СССР. (Письмо автору от 20 марта 1977 года из Киргизии.) "Я себя не считаю толстовцем, сообщает Леонас Эдуардович Левинскас, - потому что ем мясо вместе с семьей. Иногда выпиваю бутылку пива или стакан сухого вина, правда, не курю, так что далек уже от высоких идеалов. Но считаю жизнь своих родителей достойной подражания и примером для себя". (Письмо автору от 29 марта 1977 из Литвы.)

Одиночество, оторванность от духовно близких людей питает в душе современного толстовца тоску по тому времени, когда все они жили в окружении единомышленников, в своих коммунах. Воспоминания об этой счастливой поре постоянно возникает в переписке, мемуарах, дневниках. В понятие "коммуна" бывшие коммунары менее всего вкладывают смысл экономический или организационный. Для них она место духовного единения, взаимной поддержки, товарищества.

"И теперь так хочется этой настоящей коммуны, которая жила бы, работала не только для своего коллектива, но для всех... - пишет одна из бывших коммунарок. - И так жаль, что теперь, говоря о коммунизме, видят его главным образом в повышении материальных благ для всех, в облегчении труда с помощью механизации, а не в том, что главное в коммунизме. Стремление-то к повышению материальных благ, улучшению механизации - все это есть, а вот мысли о том, чтобы всем было тепло, хорошо и разумно - вот этого нет. И, пожалуй, особенно в молодежи. А ведь наше поколение... стремилось к этому и к исканию правды. Конечно не все, но все же это было самое дорогое". (Е.Е.Горбунова, письмо к Б.В.Мазурину 30 ноября 1953 года.)

Автор этих строк, одна из наиболее активных деятельниц русского толстовства (ее муж Иван Горбунов-Посадов был связан со Львом Толстым как издатель) не только грустит о разоренной коммуне, но прозревает по существу, что такое коммунизм по-советски. В пору, когда Хрущев провозглашал, что "еще нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме", Елена Горбунова (она умерла в 1955-м) уже видела духовную пустоту и аморализм того строя, который рядится в коммунистические одежды. То, что "социализм" и "коммунизм" только пустые слова в сталинско-хрущевско-брежневской России, понял и старый крестьянин-толстовец Дмитрий Моргачев. Завершая в 1973 году рукопись "Моя жизнь", он горько сетует: "И опять я думаю: почему этим людям не дали жить? Люди трудовые, местные, вся жизнь их на ладони; никогда я от них не слышал, чтобы они стремились или добивались какой-нибудь своей политической власти, у них на этот счет никаких дум не было и в помине. Казалось бы, им жить и крепнуть в своей коммунистической сознательности, цвести их трудам на благо и на пример людям. Так нет, с упорством, достойным лучшей цели, жить и трудиться им не дают. И кто же не дает? Власть рабочих и крестьян с идеалом коммунизма впереди. Мне кажется, однако, что рабочие и крестьяне тут не причем, а действует голое самоуправство чиновников, стоящих над народом, а не служащих ему". (Д.Е.Моргачев. "Моя жизнь". Рукопись.)

Говоря о коммуне, бывшие коммунары не тешат себя никакими иллюзиями: они твердо знают, что чиновники, управляющие народом от лица партии, ни за что не разрешат единомышленникам Льва Толстого снова объединиться, чтобы исповедовать философские и религиозные взгляды своего учителя. В советской системе твердо закреплено положение, при котором в стране может существовать и свободно развиваться только одна "религия" марксизм-ленинизм.

Вот уже скоро 65 лет, как руководители СССР изымают из общественного обихода все, что помогает правдивому освещению эпохи. Из библиотек удаляют старые книги, другие книги замыкают в "спецхран", государственные архивы превращены в неприступные крепости, закрыты для обозрения многие хранилища музеев и картинных галерей. Запустели учебники истории и литературы, обмелели справочники, иссякли колодцы энциклопедий. В Лету рухнули тысячи исторических имен, громадные пласты исторических событий. В этой обстановке одно за другим вырастают поколения, никогда не видавшие полотен художника Филонова, не читавшие философских трудов Льва Толстого, людей, которые не знают, что Владимир Короленко писал Анатолию Луначарскому и при каких обстоятельствах оборвалась жизнь великого русского биолога Николая Вавилова. Уничтожив несколько слоев интеллигенции, власти добились массовой общественно-политической глухоты и безграмотности.

Один из признаков интеллигентности (в русском понимании этого термина) состоит в том, что интеллигент чувствует себя частью исторического потока, видит себя связанным с прошлы-ми и будущими поколениями. В этом отношении толстовцы, несомненно, интеллигенты. Они не только много читают, но и пишут. И что бы ни выходило из-под их пера: автобиографические повествования, письма, воспоминания, - все носит характер записок исторических. Толстовцы - истовые историки, упорные борцы против государственной политики всеобщего и обязательного беспамятства.

Десятилетиями собирал великолепный архив Владимир Григорьевич Чертков, заботливо хранили каждую относящуюся к толстовству бумажку И.И.Горбунов-Посадов, Н.Н.Гусев. Для них - друзей и сотрудников Льва Николаевича, людей городских и по самой профессии своей письменных - это было вполне естественно. Но исторический инстинкт прорезался и у тех, кто прошлой своей жизнью вроде и не был предуготовлен к сочинению и хранению воспоминаний и автобиографий. За перо взялись толстовцы-крестьяне, люди далеко не всегда высокой культуры и литературной одаренности. Они уразумели, однако, что события их личной жизни имеют смысл исторический, что, описывая свой собственный жизненный путь, они могут приоткрыть общую механику эпохи. Они принялись писать, и не только писали свои воспоминания, но порой с опасностью для жизни десятилетиями хранили свои бумаги, прятали и перепрятывали их, размножали от руки и на пишущей машинке.

Что было делать с этим архивом? Толстовцы-крестьяне пытались сдать свои воспоминания в музей Льва Толстого в Москве, но никакого интереса к их писаниям в музее не проявили. Многолетний сотрудник музея доктор Альберт Опульский, эмигрировавший ныне в Канаду, по моей просьбе сообщил, что в "рукописном отделе Музея Л.Толстого было два фонда: "Письма разных лиц к разным лицам" и "Воспоминания разных лиц о Толстом". Все эти материалы не только никем не изучались, но и не были приведены в порядок, так как считались второстепен-ными... Сотрудники инвентаризировали и каталогизировали материалы, связанные с Толстым непосредственно, а прочие как бы не существовали. В Музее считалось, что документы толстовцев современному интеллигенту практически не нужны, а политически вредны ". (Доктор А.Опульский. Письмо к автору из Монреаля 2.02.1980.)

То, что Альберт Опульский наблюдал в 50-х и в 60-х годах, продолжалось и в 70-е и в 80-е годы. Куда бы ни посылали толстовцы свои бумаги - в Музей Льва Толстого или в Рукописный отдел библиотеки имени В.И.Ленина в Москве, им эти бумаги возвращают "за ненадобностью". Делается это под тем предлогом, что подобные бумаги якобы в музее (библиотеке) уже есть. Подчас пускается в ход и другое объяснение: "В хранилище нет места для бумаг". (Оба эти "аргумента" приведены в письме... заведующей отделом рукописей Музея Л. Толстого к толстовцу А. Н. Ганусевичу 25 февраля 1976 года. Возвращая ценные материалы по истории толстовства, Иванова написала: "Дублетные материалы мы не принимаем из-за отсутствия места для хранения".)) Но и в тех случаях, когда музей или библиотека милостиво соглашаются принять от толстовца исторические документы и записи, бумаги эти тут же бесследно исчезают в недрах хранилищ. Так, в конце 1976 года Рукописный отдел библиотеки имени Ленина получил по почте из Куйбышева большое исследование о судьбе Александра Добролюбова, поэта-символиста, близкого по взглядам к толстовцам. Автору исследования И. П. Яркову ответили, что труд его принят на хранение, но в каталоге для посетителей карточка, извещающая о получении манускрипта, пролежала всего один день. Через сутки ее оттуда удалили, и она исчезла навсегда: получить рукопись для чтения и даже просто узнать о ее судьбе с тех пор не удается. Никто не может также получить доступ к уникальным материалам по истории толстовства, которые послали в Музей Льва Толстого в Москве Борис Мазурин и другие толстовцы-сибиряки.

Не дожидаясь расположения со стороны хранителей музеев и библиотек (публика эта, как правило, связана с КГБ), толстовцы устраивают хранилища документов у себя дома. Один из собирателей бумаг просит друзей присылать ему истории своей жизни, аккуратно перепечаты-вает их, переплетает эти "биографии сегодняшнего дня" и выстраивает их на той же полке своей библиотеки, на которой он хранит книги из серии "Жизнь замечательных людей". Другой единомышленник, не располагающий машинкой, исписывает от руки кипы школьных тетрадок. Этот труженик справедливо рассудил, что у многократно размноженной рукописи меньше шансов погибнуть, чем у той, которая существует в единственном экземпляре.