Читать онлайн «Перед бурей». Страница 69

В 1906 г. приехал из Америки в Россию и X. О. Житловский. Он приехал, когда как раз готовился созыв всероссийского съезда социалистических организаций 15-ти национальностей: то были большею частью союзники ПСР (младо-дашнакцане, грузинские социалисты-федералисты, эстонская ПСР, латышский союз, с.-р-ский по программе, но еще не {291} успевший переименоваться из с.-д. в с.-р.). К ним Житловский смог присоединить еще новооснованную "Социалистическую еврейскую рабочую партию" или, по инициалам ее имени "Серп", и инонациональные отделы общепартийных с.-р. организаций (мусульманский, поволжский, чувашский, осетинский и даже якутский). В виду заслуг Житловского по разработке национальной проблемы, Житловскому предлагалось, по моему предложению, поручить открытие съезда.

Увы, полицейские удары по инонациональным организациям очень ослабили общий их съезд: вместо 15 делегаций собралось 6 и пришлось довольствоваться малоавторитетной конференцией. Самый состав делегации нашей партии, бывшей фактически устроительницей съезда, оказался не авторитетным; глава ее, Натансон, подпал под влияние лидера правого крыла П. П. С., Пильсудского, и вместе с ним провел решение, согласно которому основной вопрос конференции, вопрос национальный, был признан "вопросом открытым" и "еще не вышедшим из стадии внутрипартийных дискуссий". Житловский, разочарованный и даже подавленный, вернулся в Америку.

Ф. В. Волховской в революционные годы жил в Петербурге, а потом в Финляндии. Ф. В. являлся активным деятелем партии. Он особенно увлекался деятельностью среди военных, был тесно связан с нашим Военно-Организационным Бюро; сотрудничал в газетах "За Народ" и "Народная Армия", предназначенных для пропаганды среди военных - солдат и офицеров. После разгрома Военно-Организационного Бюро он вернулся в Англию. В 1911 и 12 гг., как писатель и редактор, он принимал самое деятельное участие в заграничных партийных изданиях "Знамя Труда" и "За Народ". Умер Феликс Вадимович в Лондоне в 1914 г. за несколько дней до объявления войны...

Из других основоположников ПСР Егор Лазарев еще в октябре 1905 г. вернулся в Россию и легализировался. До разгона Второй Государственной Думы он жил в Петербурге, а затем переехал в родную Грачевку, Самарской губернии. Разгром партии, азефовщина заставили E. E. Лазарева возвратиться в Швейцарию. На этот раз не надолго. В 1909 году Лазарев вновь едет в Петербург, где становится секретарем редакции "Вестника Знания" Битнера. После студенческой {292} демонстрации, вызванной смертью Л. Н. Толстого, E. E. Лазарева неожиданно арестовывают и после трехмесячного заключения, в 1911 году, высылают в третий раз в Сибирь, на 4 года. Но благодаря хлопотам друзей, ссылка в Сибирь заменяется ему высылкой заграницу, где Лазарев и прожил до революции 1917 года.

В эти годы партийного затишья в нашей партии начало складываться новое течение, впоследствии оформившееся как "правое крыло" партии. Наиболее выдающимся его представителем был Н. Д. Авксентьев. Н. Д. был одним из трех редакторов партийного органа "Знамя Труда". Он имел полную свободу писать на его страницах о чем угодно и - в дискуссионном порядке - что угодно, но он предпочел образовать рядом с ним особый, уже чисто фракционный орган "Почин". Многие, - лично я не был в их числе, - очень его за это тогда упрекали, но исключительно по линии нецелесообразности, несоответствия интересам момента, а отнюдь не прегрешения против партийной дисциплины. Принцип свободы защиты своих мнений внутри партии в наших рядах торжествовал всегда, и если в чем партию с.-р. и можно было упрекнуть, так это не в подавлении какого-либо "еретического" течения внутри партии, а уж скорее в чрезмерной терпимости к попыткам от автономии мнений перейти к "автономии действий", т. е. к практическим выступлениям, вносящим в жизнь партии жесточайший разнобой и совершенно ломающим самые основы партийной дисциплины.

С "Почина" началось некоторое обособление Н. Д., как лидера "правого крыла" нашей партии. В сущности, первый шаг в этом направлении имел место еще раньше, на Лондонской общепартийной конференции 1908 года.

Авксентьев вообще был богато одаренной натурой. Широко философски образованный, он обладал и высокоразвитым художественным вкусом. Были у него и артистические задатки, которых он не развил. Он был превосходный чтец, блестящий рассказчик и остроумный собеседник.

Психологический отрыв Бориса Савинкова от партии начался давно. В сущности, настоящим партийным человеком он никогда не был. Он был скорее "попутчиком" в партии.

{293} "Я ведь, В. М., собственно говоря, не эсер, а народовол", - заявил он как-то раз и принялся обращать многих боевиков в "народовольчество", которое в изменившейся и усложнившейся обстановке было, как программа, уже не живым, а историческим словом. Попытка объясниться показала, что Савинков просто скептик по отношению ко всем партийным теориям, скептик не по какому-нибудь более глубокому подходу, а по недосугу вдуматься и неимению для этого серьезной подготовки; народовольчество же, именно по изжитости программно-теоретического содержания, оставалось лишь как казовая сторона, которая его и привлекала. Но длилось это недолго.

"Я, В. М., ведь в сущности анарх", - с каким-то смешком заявил Савинков после поездки в Лондон и нескольких разговоров с П. А. Кропоткиным. Если бы Савинков всерьез мог сделаться анархистом, он, конечно, выбрал бы не коммунистический анархизм Кропоткина, а какую-нибудь разновидность анархо-индивидуализма.

Эстетство и духовный аристократизм потом бросили Савинкова на время в сторону "христиан третьего завета", Мережковского и Зинаиды Гиппиус, тогда почему-то вообразивших, что они должны создать какое-то "религиозное народничество" и сделать религию душой революции.

Савинков внес в террористическую среду новый тон, которого раньше, в демократические времена Гершуни, не было и в помине.

Это была своеобразная выправка и психология военно-террористического цеха, свысока относящегося к другим видам работы, как менее героическим. Не все боевики, в атмосфере вечной нервной напряженности и опасности для жизни, умели сохранить идейное достоинство и моральное равновесие, чтобы совсем не поддаться этому новому "душку", каждое проявление которого вызывало трения с "комитетскими" работниками, причиняло нам много и мелких неприятностей и серьезного горя.

После опубликования Савинковым, под псевдонимом В. Ропшин, "Коня Бледного", впервые раздались с разных сторон даже требования об его исключении из партии: морально-политическая сущность этого произведения одними воспринималась, как оплевывание террористов и партии, другими - как претензии на сверхчеловечество и проповедь аморализма.

{294} Савинков резко высмеивал все эти нападки, основанные на незаконном смешении героя рассказа, Жоржа, с автором, а остальных персонажей - с разными его товарищами по боевой работе. Мне казалось ясным, что если Савинков и вложил что-то "свое" в Жоржа, то иное "свое" он вложил в антиподов Жоржа; я знал, что Савинков, хотя и путано, и слабо, но всё же частично отразил в диалогах "Коня Бледного" кое-какие из глубочайших переживаний таких людей, как Каляев и Сазонов.

Я знал, что из своего каторжного захолустья Сазонов требовал, чтобы его тоже исключили из партии, если будут исключать Савинкова. Общее несчастье открытие провокации Азефа - сняло с очереди вопрос о "Коне Бледном": вокруг Савинкова сплотилось несколько человек, задавшихся целью новыми атаками "очистить террор от пятна", наложенного участием "великого провокатора"; но слишком ли были неблагоприятны внешние обстоятельства, вмешался ли случай, или Савинков оказался несостоятельным, как "единый глава" новой террористической организации, только из нее ровно ничего не вышло.

Савинков вернулся к литературе и в "То, чего не было" пробовал продолжить и углубить постановку морально-революционной проблемы, начатой в "Коне Бледном" - без всякого успеха. Высокомерно-пренебрежительное отношение к людям, иссушавшее его душу, могло дать только карикатуриста, а не художника революции. Верные своему догмату свободы мысли и критики, мы предоставили Савинкову право высказаться на страницах "Заветов": но не мало крупных партийных деятелей осталось "при особом мнении", готовые уже тогда отнестись к Савинкову, как к "отрезанному ломтю". В последнем отношении, пожалуй, они проявили больше проницательности по отношению к будущему, тогда как мы больше терпимости и уважения к формальным правам всякого несогласно мыслящего члена партии.

{295}

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Наши взаимоотношения с Польской Социалистической Партией (ППС). - Доклад Пилсудского в Париже накануне 1-ой мировой войны. - Разрыв ППС с ПСР. - Война. - Раскол в социалистических рядах. - Социал-патриоты, интернационалисты и пораженцы. - Циммервальдская конференция.

Канун первой мировой войны для нас был ознаменован внезапным острым расхождением с польскими социалистами в лице известной Партии Польских Социалистов.