Читать онлайн «Жизнь и творчество С М Дубнова». Страница 6

Мстиславская молодежь с уважением смотрела на добровольных "мучеников науки". Новые веяния проникали в ту пору в самые глухие углы. В Мстиславле возник кружок самообразования, организованный молодежью из состоятельных семейств. Центром деятельности кружка была та небольшая библиотечка, которая в свое время снабжала Симона первыми русскими книгами. Теперь она помещалась в доме купца Хаима Фрейдлина; заведывали ею его дочери - Ида и Фанни, недавно окончившие местную частную школу.

С единственного уцелевшего девичьего снимка Иды Фрейдлиной задумчиво и слегка недоуменно глядят кроткие карие глаза. Светлые волосы гладко причесаны, нежен и строг тонкий овал, целомудренна складка сжатых губ. Спокойная, не бросающаяся в глаза, сама себя не сознающая красота.

Девушка, спустя несколько лет связавшая свою жизнь с трудной судьбой мечтателя и скитальца, выросла в обстановке уютного зажиточного дома. Мать ее, Мера (Мириам) Фрейдлина, и под старость сохранила черты редкой красоты. Рассказывали, что когда она была стройной шестнадцатилетней девушкой с золотыми косами до колен, в нее без памяти влюбился польский помещик из окрестностей Мстиславля. Молодые люди тайно встречались и переписывались, пряча письма в дупло старого дуба, но были выслежены. Встревоженные родители наскоро выдали романтическую дочку за рекомендованного сватом немолодого хасида. Овдовев, Мера вышла замуж по собственному выбору за солидного купца; дочки от второго брака были ее любимицами. В зрелые годы это была властная, величавая женщина, твердой рукой управлявшая домом, умело помогавшая мужу в делах. Дочери, круглолицые, кареглазые, с правильными, как у матери, чертами лица, походили друг на друга только (34) наружностью: младшая сестра Фанни была веселая, кокетливая, Ида - задумчивая, строгая, молчаливая.

Возвратясь из Двинска, братья Дубновы выразили желание вступить в библиотечный кружок. Первая встреча членов нового братства состоялась на бульварной площади в лунный зимний вечер. В тиши сонных улиц звонко раздавались голоса молодежи, беседовавшей о книгах, о планах на будущее. Было далеко за полночь, когда Симон проводил сестер Фрейдлиных домой; со ступенек заснеженного крыльца на него застенчиво глянули кроткие карие глаза, и ласковый голос произнес: "будемте знакомы, заходите". Тяжелая дверь гулко захлопнулась. Шагая по сугробам, юноша почувствовал неожиданный прилив бодрости: что-то новое, светлое вошло в его отшельническую жизнь.

Невольные каникулы в родном городе как всегда заполнены были чтением. Бокль подготовил юношу к восприятию рационалистических идей 18-го века. Утверждение, что в жизни народов за "веком веры" неизбежно следует "век разума", стало основой миросозерцания молодого искателя правды, который сам пережил переход от детской религиозности к вере в абсолютизм разума. Некоторую роль в формировании мировоззрения Симона играла и радикальная литературная критика, связывавшая философские проблемы с общественными.

Эти проблемы становились в эпоху семидесятых годов всё более жгучими на фоне растущего общественного брожения. Массовый характер приобрело "хождение в народ" молодежи из дворянства и интеллигенции; в 1876 году возникла революционно-народническая организация "Земля и Воля"; волновал умы процесс Веры Засулич, стрелявшей в петербургского градоначальника Трепова. Симон читал запоем газеты и оппозиционные журналы, но к политической активности его не влекло: им владела другая "пламенная страсть". В то время, как для русской и прежде всего дворянской молодежи, имевшей доступ ко всем благам культуры, разрыв с привычными формами жизни был протестом против социальной несправедливости, еврейские бунтари, вышедшие из народных низов, восставали против своего окружения во имя личной свободы: их бунт носил характер резко индивидуалистический. Молодые еврейские вольнодумцы, увлекавшиеся русской радикальной публицистикой, брали из нее то, что им (35) было особенно близко: провозглашенный Писаревым культ "критически мыслящей" личности имел большее влияние на формирование их мировоззрения, чем альтруизм народников, горевших желанием помочь "серому мужичку". Из среды еврейских "маскилов" семидесятников вышло мало активных революционеров; массовый уход в революционное движение - русское и еврейское - стал уделом последующего поколения. Симон Дубнов был типичным сыном своей эпохи - индивидуалистом рационалистической складки.

Из Могилева, куда он уехал, чтобы возобновить попытку сдать экзамен, стали приходить по адресу новых друзей - сестер Фрейдлиных - длиннейшие письма. Эти послания восемнадцатилетнего юноши, обращенные к привлекательным, полным жизни девушкам, не заключают в себе почти ничего интимного: их содержание добросовестный анализ прочитанных книг и попытки интеллектуального самоанализа. О своих недавних идеалах, о "слепом патриотизме" времен "литовского Иерусалима" автор писем отзывается снисходительно, как о проявлениях умственной незрелости. Он ревностно изучает теперь естественные науки: в небольшом трактате под громким названием "Моя философия" проводится мысль, что "критически мыслящий" человек должен для выработки полного миросозерцания пройти три цикла наук - о мире, земле и человеке, то есть стать энциклопедистом. Провинциалкам, выросшим в мещанской среде, эти мысли казались настоящим откровением, а миссионер энциклопедизма - чуть ли не пророком. Особенно увлекалась новыми идеями вдумчивая Ида; план ухода из родительского дома и поступления в университет мало помалу овладел всеми ее помыслами. Братья Дубновы отнеслись к этому плану с горячим сочувствием и обещали полное содействие.

Симон ушел в работу. После многочасовой зубрежки скучных школьных учебников (особенно изводила его с трудом дававшаяся математика) он погружался как в живительный источник в чтение драм Шиллера или тургеневской "Нови" с ее волнующим изображением "хождения в народ" революционной молодежи. Жизнь настойчиво стучалась в келью самоучки, заваленную книгами: она напоминала о себе подпольными листками, принесенными случайным гостем-студентом, вестями о смелых (36) террористических актах ... Изредка посещал юноша студенческие вечеринки, где распевались за самоваром запретные песни, но это не нарушало монашеского образа жизни: он тверд был в своем решении пробиться сквозь все препятствия к источнику науки - университету.

В мае 1879 года Симон обратился к директору могилевской гимназии за справками об условиях экзаменов. Директор, типичный провинциальный бюрократ, возмущен был намерением самоучки держать экзамены без древних языков. Ссылка на то, что для поступления на естественный факультет древние языки не требуются, окончательно вывела его из себя. Злобно прищурясь, разглядывал он бледного юношу с упрямой складкой губ: перед ним был жид-вольнодумец, явно набивший себе голову писаревщиной и другими вредными идеями. Долг патриота и царского слуги состоял в том, чтоб преградить этому бунтовщику путь к науке. Симон понял, что расчитывать на получение гимназического аттестата в Могилеве нельзя; он решил приняться за изучение древних языков и перекочевать в недалекий Смоленск, где, как передавали, можно расчитывать на заработок.

Снова "балагола" в запыленном балахоне повез по тряской дороге, ведущей к железнодорожной станции, молчаливого пассажира с тяжелой, набитой книгами, корзиной. И опять - одинокая отшельническая жизнь в чужом городе, в убогой каморке, выходящей на заросший травой пустырь. Комнатушка стоила 4 рубля в месяц; восемь рублей зарабатывал ее обитатель преподаванием латыни и русского языка; время от времени присылал небольшие суммы отец, удрученный отрывом сына от родной семьи и среды.

В тихие вечера, подкрепившись скудным ужином, юноша с увлечением скандировал гекзаметры древних классиков; до поздней ночи над колченогим столом горела висячая лампочка-коптилка, освещая склоненную голову. Когда молодой организм бунтовался против непосильного напряжения, настроение юноши колебалось между экстазом и депрессией. "Книга Жизни" так изображает эти моменты: "Временами припадки меланхолии лишали меня возможности работать. Хожу бывало по комнате и думаю о том, как ради цели жизни я жертвую самой жизнью; (37) особенно глубокий смысл влагал я в лермонтовскую строфу, которую часто повторял:

Я знал одной лишь думы власть,

Одну, но пламенную страсть,

Она как червь во мне жила,

Изгрызла душу и сожгла".

В былые времена подросток, удрученный одиночеством, молился словами псалмов. Потерявший детскую веру юноша в тяжелые минуты прибегал к языку поэзии. И думалось ему, что сам он мог бы написать строки, подобные тем, в которых Кольцов жалуется на безрадостную юность, на изнурительную борьбу со "злою ведьмой-судьбой".

Готовиться к экзаменам становилось труднее с каждым годом: всё ярче выступало несоответствие между широкими научно-философскими интересами и скучной школьной учебой. Почетное место на письменном столе самоучки заняли две книги, прочно вошедшие в железный капитал миросозерцания: изложение философии позитивизма, связанной с именем Огюста Конта, и трактат Джона Стюарта Милля "О свободе". Первая из этих книг ценна была тем, что давала законченную систему воззрений, стремящихся занять место религии и метафизики. Трактат Милля в сжатых, блестящих, отточенных формулировках излагал те принципы рационалистического индивидуализма, которые юноше представлялись выводами из его личного опыта: протест против тираннии окружающей среды, казавшийся английскому апостолу либерализма высшим достижением духа, был основным содержанием жизни молодого вольнодумца.