Читать онлайн «Жизнь и творчество С М Дубнова». Страница 54

Вся весна прошла в работе над корректурами второго тома "Книги Жизни". После того как книга вышла из печати, автор ее углубился в чтение сокращенной "Всемирной Истории", составленной А. Штейнбергом, и с чувством удовлетворения констатировал, что переводчику десятитомного труда удалось сократить его, сохранив стиль и не упустив ничего существенного. В (253) августе С. Дубнов уехал в Вильну на съезд, созванный в связи с десятилетней годовщиной существования Еврейского Научного Института.

В Вильне его охватила повышенная атмосфера большого праздника культуры. Многолюдный съезд был настоящим смотром научных, литературных, общественных сил еврейства. Он происходил в своеобразной обстановке: на горизонте Европы ширилась зловещая тень, отбрасываемая гитлеризмом, но с ростом тревоги за культурные ценности, угрожаемые варварством, росла и решимость защищать их до последней возможности. Этой решимостью дышала речь С. Дубнова на открытии съезда. Сразу, как будто чувствуя себя рупором полуторатысячной аудитории, он поставил вопрос: не странно ли, что в такое время, когда евреям в одной из крупнейших европейских стран угрожает смертельная опасность, когда тлетворное поветрие отравляет атмосферу Европы, организуется научная конференция? Можно ли создавать культурные ценности в пору морального землетрясения? Не только можно, но и должно - убежденно заявил историк. Подобно тому, как физическое землетрясение не ниспровергает законов природы, моральный кризис не нарушает законов истории. С особенной настойчивостью нужно культивировать подлинную науку в дни, когда наука фальсифицируется по приказу диктатуры. Еврейский народ привык созидать свою культуру вопреки внешним препятствиям. Теперь он строит ее двумя путями: не случайно совпали во времени два праздника науки десятилетие Иво и десятилетие иерусалимского университета. Наказом эпохи является сотрудничество между этими двумя академиями. Культурный и языковой дуализм - явление не новое в истории еврейства; он возник еще в пору существования иудейского государства под протекторатом Рима, когда очагами культуры наравне с Иерусалимом были академические центры Вавилонии и Александрия. Вавилонский Талмуд ценился последующими поколениями не менее, чем иерусалимский, арамейский язык был орудием письменности наравне с еврейским. В настоящее время наши академии дополняют друг друга: палестинский университет сосредоточивает свое внимание главным образом на исследовании прошлого, виленский Научный Институт - на проблемах современности и подготовке кадров культурных деятелей.

(254) На первом научном пленуме съезда С. Дубнов прочел доклад на тему "Современное состояние еврейской историографии". В сжатом обзоре он показал, как с течением времени менялась не только форма научного исследования, но и содержание. В первой стадии, теологической, длившейся ряд столетий, научная работа сводилась к схоластическому комментаторству, исключавшему критику. Содержанием второй стадии - спиритуалистической - было изучение иудаизма, как основы исторического процесса; оно велось в духе умеренного традиционализма. В третьей стадии - социологической - предметом изучения становится жизнь народа во всех аспектах - политическом, хозяйственном, культурном, этнографическом; здесь впервые осуществляется критический подход к освященным традицией методам. Эпоха Греца (1860-1890), сменившая эпоху Цунца (1820-1860), знаменует переход к социологическому методу, но сам ее создатель поставил в центре своей "Истории евреев" процесс развития религиозной письменности и не решился отказаться от догматической трактовки библейского периода. С этой трактовкой вступила в спор библейская критика; результаты ее исследований в сочетании с открытиями выдающихся ориенталистов сделали достоянием исторической науки самый туманный, легендарный период еврейской истории. Научные достижения Запада совпали во времени (конец 19-го века и начало 20-го) с расцветом на востоке Европы социологического метода, рассматривающего иудаизм, как продукт, а не как источник народной жизни, а еврейскую историю - как часть истории человечества. В последнее время среди молодых историков обнаружилось стремление превратить социологический метод в социально-экономический; у одних (Шиппер, Каро) эта тенденция была реакцией против традиционного пренебрежения к экономике, у других вытекала из марксистского понимания истории. Считая метод исторического материализма односторонним, докладчик отмечал, что недавно появившиеся монографии молодых историков-марксистов (Рингельблюм, Фридман) являются крупным вкладом в еврейскую историографию.

В заключительной части доклада С. Дубнов вернулся к теме, затронутой во вступительной речи - сравнению методов работы виленского Научного Института и иерусалимского (255) университета. Сопоставив оглавление журнальных книжек, вышедших одновременно в Вильне и в Иерусалиме, он охарактеризовал бросающееся в глаза различие тематики и подчеркнул, что издания обеих академий, дополняя друг друга, творят единое дело. Доклад заканчивался словами: "Подлинное творчество историка - воскрешение мертвых: его задача не в том, чтобы... создавать марионетки на потребу определенной идеологии, а в том, чтобы на основании материалов восстанавливать былое в его действительном облике. Идеология должна быть выводом из исторического исследования, а не теорией, под которую искусственно подгоняются историографические построения... Древние мудрецы говорили: мировая история - это мировой трибунал... История всемирного еврейства должна стать судом над всеми обидами и гонениями, которым подвергался народ-страдалец. В составе этого суда мы надеемся увидеть лучших, наиболее гуманных представителей всех народов мира".

Пленарные заседания сменялись собраниями секций; писателя особенно интересовала деятельность исторической секции, председателем которой он состоял с давних пор. Доклады подтверждали впечатление, что за последние годы еврейская историография шагнула далеко вперед. С. Дубнов был в приподнятом настроении; радовало его общение в часы работы и досуга с людьми, близкими по духу - берлинскими друзьями, приехавшими на съезд, и местными деятелями - 3. Кальмановичем, М. Вайнрайхом, 3. Рейзиным. Когда по окончании съезда он уехал с дочерью и внуком на подгородную дачу, беседы со старыми и новыми знакомыми были перенесены на мшистые поляны и зеленые берега Вилии. Постоянными участниками лесных сборищ стали поселившиеся по соседству М. Шагал с женой. Писатель принадлежал к поколению, которое мало интересовалось пластическими искусствами и в живописи признавало только примитивный дидактический реализм; визионерское творчество Шагала было ему чуждо, но он ценил в художнике органическое народное начало.

В последнее время рижский отшельник стал склоняться к плану переселения в Польшу; виленские друзья горячо этот план поддерживали. Но незадолго до отъезда писателя произошел (256) эпизод, вызвавший новые колебания. Однажды, возвращаясь с прогулки, С. Дубнов и его спутники сели на речной пароход; на палубе оказалась группа познанских студентов, совершавших паломничество к древним католическим святыням. Появление евреев взбесило паломников; решительные молодчики стали требовать удаления иноверцев, а некоторые из них ринулись к молодому Эрлиху, угрожая сбросить его с борта в воду. Пароход быстро причалил к берегу; испуганный капитан попросил пассажиров-евреев удалиться. С. Дубнов старался сохранять спокойствие во время дикой сцены, но это стоило ему больших усилий. Эпизод, который явился живой иллюстрацией к газетным сообщениям о росте антисемитизма в Польше, надолго остался у него в памяти: трудно было забыть эти налитые бешенством глаза, это погромное улюлюканье....

С грузом разнообразных впечатлений покинул писатель литовский Иерусалим.

(257)

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

РАБОТА ПРОДОЛЖАЕТСЯ

"Я живу размахом работы

(Из письма к другу).

Стояли прозрачные осенние дни, когда С. Дубнов вернулся к лесным просекам, позолоченным бледным солнцем. Ощущение бодрости его не покидало. В одном из писем того периода он замечает: "Я пришел к убеждению, что построен из крепкого, нестареющего материала". Даже газетные известия, ежедневно поглощаемые в огромном количестве, не нарушали душевного равновесия; писатель объяснял это целительным влиянием природы и строго размеренной жизни. Он пишет А. Штейнбергу: "...Здоровье хорошее, шутники прибавляют, что я все "молодею". Во всяком случае, старости в умственном труде не чувствую, часто даже легче пишется, чем в былые годы... "Книга Жизни" имела большой моральный успех, ... от Милюкова получил горячее письмо с замечанием, что многое из моей книги могло бы войти в его "Книгу жизни", если б он мог ее написать".

Ощущения старости не принесло и семидесятипятилетие; но тайное горькое предчувствие неожиданно прорвалось в письме к А. Штейнбергу, написанном вскоре после юбилея. "Моя жизнь - писал С. Дубнов - уже измеряется четвертями века... Для историка великое благо жить в трех "измерениях", в трех поколениях, ибо он может глубже проникнуть в тайну смены эпох; но это и великое горе, если смена идет к ухудшению, ибо тогда возникает опасение, что в темной полосе оборвется нить жизни. Мы переживаем страшное время, и только двойная вера в жизнь еврея и летописца дает силы для перенесения этого".