Читать онлайн «Крылья холопа». Страница 125

Цена свободы

Дополнение ко 2-му изданию книги "Берлинский Кремль" Многие читатели "Берлинского Кремля" интересовались: "А что же было потом?" Когда я это им рассказывал, они восклицали: "Боже, ведь это ж так интересно! Почему же вы этого не описали?" Вот я и решил теперь описать то "интересное", чего я не описывал раньше. Если сегодня, в 1971 году, какой-нибудь советский турист, матрос или кагэбэшник спрыгнет с поезда или парохода, то его сразу тащат в Америку. Чтобы в порядке психологической войны покричать в прессе, что он избрал американскую свободу. Этак даже дочку Сталина в Америку притащили. Это потому, что сейчас США и СССР официально враги. А когда я избирал свободу, в 1947 году, они были официально друзья и союзники. И никакой псих-войны еще не было. И избрание свободы тогда выглядело немножко иначе. Тогда я работал ведущим инженером СВА - Советской Военной Администрации в Германии. Попробовал я тогда - в поисках свободы - через немецких посредников попросить у западных союзников, англичан и американцев, так называемого политического убежища. По-джентльменски. Но союзные джентльмены ничего такого и слышать не хотели. А в берлинских газетах в это же самое время писали, что англичане обменяли своего агента-шпиона Игоря Штерна, засыпавшегося и арестованного в советской зоне, на какого-то советского офицера, который избрал свободу и искал "политического убежища" в английской зоне. Несколько лет спустя англичане дали этому же Игорю Штерну за какие-то грязные дела 10 лет тюрьмы. А русский, искавший свободы, заплатил за этого Штерна своей жизнью. Поскольку я попал в берлинский Кремль одним из первых, то у меня была хорошая квартира и много всяких хороших вещей. Демобилизованные офицеры имели право увезти все это с собой как трофеи. Я же теперь раздаривал все эти хорошие вещи своим хорошим друзьям. Это были майоры и подполковники инженерной службы, почти все партийцы. Получая мои подарки, они догадывались, что я собираюсь ехать куда-куда, но только не в СССР. Некоторые прямо намекали мне об этом. Но я, с пистолетом в кармане, упрямо твердил свое: - Я еду в Москву! Один приятель-майор, оглушив себя для храбрости стаканом водки, признался мне, что у него дядя в Париже, и предложил записать его адрес. Я покачал головой: - Я еду в Москву! Одной милой немецкой подружке по имени Инга я подарил на прощанье целую автомашину всяких вещей. Она тоже сообразила, что советский офицер, уезжающий в Россию, не раздает всех своих вещей, и говорит: Слушай, хочешь, я помогу тебе бежать в Западную Германию? Я молчу. У меня есть один школьный товарищ, говорит Инга. - Во время войны он был в Эс-Эс. А сейчас он промышляет тем, что водит людей через границу. Правда, я должна тебе сказать, что на границе он их убивает - стреляет в затылок и грабит... Но я скажу ему, что ты мой жених, и он тебя не убьет... Хочешь, я с тобой пойду? Я поблагодарил и сказал, что еду в Москву. Эх. хорошая была эта Инга. Приятно вспомнить! В конце концов с помощью немецких посредников я добрался на автомашине до пограничной деревушки в Тю-рингии. Ночью два проводника, отец и сын, местные крестьяне, повели меня через границу. Они часто ходили этими лесными тропинками к своим родственникам по другую сторону границы. Светлая зимняя ночь. Помня о рассказе Инги, я на всякий случай иду позади моих проводников - с парабеллумом в кармане. Под пальто висит через плечо дулом вниз трофейный немецкий автомат. По карманам рассованы ручные гранаты и запасные обоймы для автомата. Это на тот случай, если встретятся советские пограничники. Шли мы так часа два или три. И благополучно добрались до первой железнодорожной станции в американской зоне. Позади здания станции я расплатился с моими проводниками: дал им, кажется, тысячу оккупационных марок, что тогда составляло около 5 американских долларов. Это была первая плата за свободу и, должен сказать, заработанная совершенно честно. В качестве наградных я отдал моим проводникам свой парабеллум, автомат и ручные гранаты, за что они очень благодарили и долго раскланивались. Может быть, они не ожидали, что позади них шагает целый арсенал. Сел я в поезд. Поехали. Даже не знаю куда. Только подальше от границы. Я так концентрировался на том, как сбежать из советской зоны, что совершенно не думал, что я буду делать в американской зоне. Потеряюсь среди немцев, осмотрюсь, а там видно будет. С этой целью я даже обзавелся немецкой кеннкартой на имя Ральфа Вернера. Вскоре по поезду стала ходить американская военная полиция: союзники проверяют документы. Показываю я свою кеннкарту - и оказываюсь под арестом. На следующей станции союзники передают меня немецкой полиции. Спрашиваю добродушного немецкого полицейского, в чем дело. А дело в том, что моя чертова кеннкарта, оказывается, из советской зоны, а у них здесь другие кеннкарты. А посему герра Вернера со следующим поездом отправят домой - в советскую зону. Полицейский мне очень сочувствует, но таков приказ американских оккупационных властей: гнать всех немецких беженцев из советской зоны назад. В том числе и герра Вернера. Видя, что делать нечего, я вынул из другого кармана мое удостоверение личности СВА (СВА - Советская Военная Администрация), где я был изображен в форме советского офицера. На следующий день я оказался в гостях у союзников: на загородней вилле около Касселя, где было что-то вроде дома отдыха для офицеров американской разведки. После обеда один из них пригласил меня посостязаться в стрельбе из пистолета. Стреляли мы во дворе по чуркам свеженапиленных дров, поставив их на попа. Американский разведчик вытащил из-за пояса куцый револьвер, почти без ствола, какие носят в кинокартинах лихие агенты Эф-Би-Ай. Стрелял он тоже как ковбой в кино - от бедра, не целясь. И, естественно, все время мазал. Потом он вытянул из кармана кольт 32 калибра и протянул мне. Поскольку я стрелял из нормального пистолета и нормальным образом, то результаты у меня были значительно лучше. Но у меня маленькое подозрение, что после этого американский разведчик пришел к заключению, что я превосходный стрелок и, следовательно, опасный советский агент. В свое оправдание могу только сказать, что стрелять хуже, чем он, было просто невозможно. Так или иначе, на следующий день меня посадили в джип и отвезли в лагерь Камп-Кинг в Оберурселе, около Франкфурта Это был бывший немецкий концлагерь, в котором американцы теперь держали в основном немецких военных преступников. Над воротами надпись: "Главная Квартира американской контрразведки в Европе". В этом концлагере я просидел три месяца. В одиночной камере. Так я избрал свободу - и в первый раз в жизни попал за решетку. Вместе с немецкими военными преступниками. Союзник в гостях у союзников! За все это время у меня было, кажется, только два допроса. Тогда я свободно владел немецким языком, а по-английски только читал, но говорить почти не мог. Потому на первом допросе в качестве русского переводчика была женщина-галичанка в форме американского сержанта. Но она не понимала по-русски, а я не понимал по-галицийски. Что понимал от такого допроса молоденький американский лейтенант? - Не знаю. Я сидел и думал: "Боже, значит, у них в Главной Квартире американской контрразведки нет ни одного русского переводчика!? На протоколах допроса стоит штамп "Особо секретно". А ведь эта баба не понимает и половины того, что я говорю. И от этого зависит моя жизнь. Какое идиотство!?" На втором допросе мне дали немецкого переводчика. Это был молоденький еврей в форме американского капрала, который вместо немецкого говорил на идиш. Он не понимал немецкого, а я не понимал идиш. И допрос происходил так: Вопрос: - Какое учебное заведение вы окончили? Я отвечаю по-немецки: - Политехнише Хохшуле, то есть Политехнический Институт, откуда выпускают инженеров. Переводчик переводит по-английски так: - Вокейшенал Хай Скул, - что в Америке означает ремесленное училище, куда попадают самые плохие ученики, не способные окончить нормальную среднюю школу. Из последующих вопросов следователь узнает, что я окончил это училище в 23 года, тогда как самые глупые американцы справляются с этим к 18 годам. Значит, я какой-то суперкретин. И после этого я был ведущим инженером СВА. Что понял следователь от такого допроса? - Не знаю. Я сидел и думал: "Как же вы допрашиваете ваших немецких военных преступников, если у вас и немецких переводчиков нет? (Кстати, одним из таких переводчиков американской разведки был еврей Генри Киссингер, который потом стал правой рукой Президента Никсона). И эта лавочка - это Главная Квартира американской контрразведки в Европе?!" В Москве я как-то случайно окончил Военно-Дипломатическую Академию, где тысячи людей изучали все языки мира, вплоть до негритянских наречий Африки. А здесь?.. Чтобы быть объективным, должен сказать, что кормили хорошо. Каждое утро, при подъеме флага, установленный во дворе громкоговоритель играл американский гимн, который я слушал, признаюсь, с величайшим отвращением. Даже теперь, 24 года спустя, когда я слушаю этот гимн, он автоматически напоминает мне лагерь Камп-Кинг. Одиночная камера. На стенах надписи, оставшиеся от бывших заключенных. На всех языках мира, в том числе и по-русски. Некоторые из них явно предсмертные. За окном, за решеткой, выглядывает пушка американского танка. Потом колючая проволока. За проволокой зеленое поле, по которому спокойно бегают немецкие зайчики. Иногда эти зайчики даже залезают под колючую проволоку и резвятся под моим окном. А я сижу и думаю: "Эх, почему я не зайчик?" Заключенный под номером М-62. Человек, избравший свободу. На допросе я заявил, что я ушел из СССР по политическим причинам и считаю себя политическим эмигрантом. Но почему меня держат? Почему нет допросов? Ведь мое дело совершенно ясное. Со мной все мои советские документы. Мое имя стоит в протоколах Союзного Контрольного Совета в Берлине, где я работал с американцами и англичанами. У меня много немецких знакомых, которые живут в американском и английском секторах Берлина, и которые годами знают меня и по службе, и лично. И все это очень легко проверить. Если смотреть с легальной точки зрения, то существует договор о взаимном обмене дезертирами. Но у меня удостоверение о демобилизации из Армии. Со всеми подписями и печатями. И даже пропуск через границу, на денежной бумаге с водяными знаками и с моей фотокарточкой. Только пропуск этот не в ту сторону. Но, так или иначе, договор об обмене дезертирами ко мне не относится. Но почему же тогда меня держат? Да еще в одиночке. И без допросов. И под штампом "Особо секретно". Может быть, думал я, чтобы просто обменять на американского шпиона, засыпавшегося в советской зоне, наподобие Игоря Штерна? Эх, вы, торговцы живым товаром! То ли за это время не нашлось никакого подходящего товара для обмена, то ли какая другая причина - не знаю. Так или иначе, через 3 месяца какой-то американский майор безразлично информировал меня, что меня выпускают. Попутно он заметил, что им придется купить для меня новую кеннкарту. На черном рынке. За мой, конечно, счет - из тех денег, которые были отобраны у меня при аресте. Меня немножко удивило, что у Главной Квартиры американской контрразведки, да еще по всей Европе, не было других возможностей достать человеку документы, как покупая их на черном рынке. Но тогда мне было на все наплевать. Хорошо хоть выпускают. Ночью, еще до рассвета, какой-то таджик, который еле-еле говорил по-русски, и который, по-видимому, служил в этом лагере шофером, отвез меня на автомашине из Камп-Кинга в Штутгарт. По пути он заехал в какой-то лагерь ДП и взял там клочок бумажки, удостоверяющий, что я, герр Ральф Вернер, человек неопределенной национальности, выписался из лагеря ДП и перехожу жить на частную квартиру, то есть перехожу из американских рук на немецкую экономику. А посему мне должны выдать новые документы. В этом-то и заключался весь трюк с покупкой документов на черном рынке. С этим клочком бумажки мы пошли в немецкую полицию и мой таджик стал получать для меня новые документы. Но он говорил по-немецки так, что полицейский его не понимал. Тогда я пришел на помощь американской разведке и объяснил полицейскому, что документы нужны не этому таджику, а мне, герру Вернеру. Так я получил новую кеннкарту, разрешение на прописку и продуктовые карточки. Так победитель избрал судьбу побежденных. Распрощавшись с таджиком, я сел на скамейку в парке и открыл запечатанный пакет, который таджик сунул мне в последний момент - от имени своего начальства. Там должны быть мои документы и деньги, отобранные при аресте. Но все документы исчезли. Вместе с ними исчезла и половина моих денег - 20.000 оккупационных марок, цена новой кеннкарты. Работая ведущим инженером СВА, я получал 8.000 марок в месяц на всем готовом. Потому не удивительно, что к моменту избрания "свободы" у меня оказалось около 40.000 оккупационных (и инфляционных) марок. Немецким проводникам, которые вели меня через границу, я заплатил 1.000 марок. И это был честный гешефт. Но теперь американская разведка взяла с меня за "свободу" 20.000 марок и все профессиональные документы, включая и диплом инженера, который может еще пригодиться мне в будущем. И этот американский бизнес особого восторга во мне не вызывал. В переводе на американские деньги 20.000 марок были тогда чепухой - что-то около 100 долларов. Но офицеры американской разведки не побрезгали и этим. Однако, для меня, беженца, эта сумма выглядела иначе. Ведь тогда немцы, среди которых мне предстояло жить, получали 400-500 марок в месяц. Если бы американская разведка обокрала только меня, если бы это была случайность, то я просто плюнул бы и не описывал бы этого так подробно. Но это была не случайность, а система. Так тогда, в 1945-50 годах, поступали почти со всеми советскими людьми, кто "избирал свободу". Позже, будучи председателем Центрального Объединения Послевоенных Эмигрантов из СССР, то есть людей, прошедших подобный путь, я слышал от них много подобных историй. Американскую разведку официально называют the intelligence arm of the U.S.Government. Но я должен сказать дяде Саму, что эта его рука не столь интеллигентная, как воровливая. Должен заметить, что воровство или грабеж в Камп-Кинге производились вполне организованно и предусмотрительно. За день до того, как меня выпустили, в мою камеру вошел американский сержант и сунул мне для подписи бумажку, где говорилось, что настоящим я подтверждаю, что я получил назад в целости и сохранности все документы, ценности и вообще все, что было отобрано у меня при аресте. Поглядев на пустые руки сержанта, я спросил: - А где же все это? - Вы получите это завтра, когда вас будут выпускать, - ответил сержант. После трех месяцев в одиночке, да еще с перспективой выдачи назад - на расстрел, мне не особенно хотелось спорить с сержантом из-за каких-то бумажек. Поэтому я взял и подписал подсунутую сержантом бумажку. Так американская разведка меня не только обокрала, но еще и получила расписку, что мне все вернули. Может быть, только для этого меня и держали три месяца в одиночке - в качестве психологической подготовки, чтобы запугать человека. Никакой другой логической причины я не вижу. Пожив несколько дней в Штутгарте, я стал думать, что же мне делать дальше. По Штутгарту тогда еще разгуливали советские офицеры из репатриационной миссии. И герру Вернеру было как-то немножко странно смотреть на эту форму, которую еще недавно носил и он сам. Мне почему-то вспомнился Союзный Контрольный Совет в Берлине, где я встречался с американцами. Там ясно чувствовалось, кто настоящие победители гитлеровской Германии. Советская сторона вела себя явно бесцеремонно, а американцы явно заискивали. Там они щупали мои пуговицы, погоны и льстиво улыбались. Тогда за моей спиной стояли советские танковые дивизии. Тогда они думали, что я советский, а я думал, что они джентльмены. Теперь советский стал русским, а джентльмены стали жуликами. Конечно, не все, но... Но у меня еще не выветрилась психология победителя из Контрольного Совета. А что, подумал я, если я просто пойду к американскому консулу в Штутгарте и попрошу у него совета, что мне делать? Ведь в Контрольном Совете американцы лопались от желания со мной поговорить. Но тогда я не мог. А теперь я могу. Ну, вот, давайте поговорим. Ведь вы здесь хозяева. И мне от вас скрывать нечего. Если даже американская разведка и засорена жульем, то уж американские дипломаты должны быть настоящими джентльменами. Итак, я сижу у консула. На вид - симпатичный джентльмен с брюшком. Но этого джентльмена почему-то больше всего заинтересовало, где и как я получил свою кеннкарту. - В немецкой полиции, - отвечаю я. - Но с помощью американской разведки. - А вы что-нибудь за это платили? Вопрос довольно щекотливый и даже немножко провокационный. Если я умолчу, то консул может проверить, и тогда меня спросят: А почему вы это скрываете? Может быть, вы и еще чего-нибудь скрываете? - И да - и нет, - отвечаю я. - То есть? - настаивает консул. - Я-то сам не платил, но у меня взяли. - Сколько? - Двадцать тысяч марок. - Кто? - Американская разведка. Выяснив этот финансовый вопрос, джентльмен с брюшком сразу потерял ко мне всякий интерес. Может быть, это и правда, что американцы интересуются только деньгами? - подумал я. Прощаясь, консул пообещал, что он что-то сделает. И, действительно, - уже на следующее утро меня подняла из постели американская военная полиция. Посадили в джип - со всеми вещами - и повезли. Привезли в тот же самый лагерь Камп-Кинг около Франкфурта. Отобрали мою новую кеннкарту и опять заперли в одиночку. В этой одиночке я просидел еще три месяца. Без единого допроса. Только один раз за все это время в мою камеру зашли, - так, как будто промежду прочим - три джентльмена: полковник, майор и сержант, служивший в качестве переводчика с английского на немецкий, вернее, опять на идиш, где я с трудом понимал только отдельные слова. Укоризненным тоном полковник сообщил мне, что они хотели мне помочь, но, поскольку вместо благодарности я доставляю им только неприятности - трабл, то теперь они просто не знают, что со мной делать: по-видимому, им просто придется отправить меня назад. После этого, укоризненно качая головами, джентльмены удалились. Поскольку полковник является, по-видимому, одним из начальников лагеря, думал я, то, значит, это не проделки отдельных офицеров, а система: вся Главная Квартира американской контрразведки в руках гангстеров. И американский консул в Штутгарте тоже не лучше. Все они одна шайка - джентльмены с большой дороги. Мое личное мнение, конечно, чепуха. Но так думал не только я, но и сотни советских людей, которые избрали свободу и прошли идеологическое перевоспитание в Камп-Кинге. *** Как-то ночью я проснулся от грохота в одной из соседних камер. Сквозь стены доносился шум борьбы, как будто там кого-то связывают, и громкая матерная ругань... По-русски... Топот и голоса американцев... Потом кого-то тащат по коридору. Эх, подумал я, значит, кого-то из наших потащили... На выдачу... После этого мне стало так противно, что из чувства протеста я решил объявить голодную забастовку и утром отказался брать поднос с завтраком. Но сержант поставил поднос на верхнюю койку и запер дверь. Там завтрак стоял до обеда. В обед другой сержант поставил другой поднос, который стоял там до ужина. А ужин стоял на верхней койке до утра. И так каждый день. В течение двенадцати дней. Если кто подумает, что это танталовы муки, то ничего подобного. Хотя пища все время стояла у меня над головой, есть мне совершенно не хотелось. Потом даже перестаешь пить. Только появляется усталость и сонливость. И все это абсолютно безболезненно. Кто хочет похудеть - может попробовать. Но сначала нужно сесть в камеру смертников. Наконец, после двенадцати дней голодовки, ко мне в камеру пришел американский майор с трубкой в зубах и спросил, в чем дело. Дело в том, сказал я, что я сам хочу знать - в чем дело? И почему меня здесь держат? Глядя на трубку в зубах майора, я вспомнил, что я уже несколько дней не курил, и попросил у него закурить. Майор пошарил по карманам, потом заглянул в свою трубку, которая была пуста и даже без пепла, и сообщил, что у него нет ни сигарет, ни табаку. Он сосал пустую трубку. Просто для фасона. Подражает Шерлоку Холмсу, - подумал я. Кроме того, с точки зрения фрейдовского психоанализа, который столь популярен в Америке, пустую трубку любят сосать импотенты - чтобы казаться мощными мужчинами. А импотенция частенько связана с садизмом. А садизм в свою очередь частенько связан с патологической жаждой власти над другими людьми. И такими типами кишат все злачные места - Чека, Гестапо или американский концлагерь - где один человек может безнаказанно поиздеваться над другим. Посасывая свою пустую трубку, майор сквозь зубы процедил, что завтра меня отправляют, и порекомендовал прекратить голодовку, чтобы набраться сил на дорогу. - А куда меня отправляют? - спросил я. - Этого я не знаю, - ответил майор. - А это точно, что завтра? - Даю вам честное слово американского офицера, - сказал майор, видимо, слегка задетый тем, что я не верю ему с первого слова. Ну, что ж, подумал я, если завтра отправляют и неизвестно куда, то лучше, действительно, запастись силами на дорогу - чтобы продать свою жизнь подороже. Не вынимая изо рта своей пустой трубки, майор пожелал мне приятного аппетита и ушел. Но, поскольку забастовка кончалась на довольно туманных условиях, несмотря на двенадцать дней голодовки, аппетита у меня не было. На верхней койке стоял поднос с остывшим обедом. Но я подождал до ужина, когда принесли теплую смену, и только тогда поел. И тоже без аппетита. Следующий день прошел безо всяких изменений. За ним второй. И третий. Итак, честное слово американского офицера оказалось такой же ложью, как его пустая трубка! До этого меня, как особо опасного преступника, выводили на прогулку одного. Теперь же я прогуливался в компании эсэсовского генерала и гестаповского полковника. Сначала я стеснялся сказать им, кто я такой. Мне было стыдно не за себя, а за американцев. Когда же я наконец раскрыл свою тайну, мои тюремные коллеги чуть не лопнули от смеха. Они ожидали все что угодно, но не такого абсурда. Но мне было не до смеха. Что же все-таки делать? Ждать, пока тебя ночью свяжут, как барана, и выдадут назад? А по советским законам бегство за границу официально считается государственной изменой, и за это полагается расстрел. И подобные приговоры я не раз читал в приказах по Штабу СВА. Из чувства бессильного протеста я решил испробовать самоубийство. Конечно, я вряд ли собирался самоубиваться всерьез. Но когда тебя вскоре могут убить другие, то почему не попробовать это удовольствие сначала самому. Есть хоть то преимущество, что в последний момент можно передумать. В этом пока моя единственная свобода. После ужина я принялся за дело. Разорвал свою рубашку на полоски, скрутил из них жгуты и смазал их мылом. Потом связал эти жгуты в веревку и сделал на конце петлю. Единственное, куда эту веревку можно было прицепить - это решетка в потолке, за которой была спрятана электрическая лампочка. В камере уже полутьма. Я уселся на верхнюю койку, привязал веревку к решетке - и посмотрел на потолок. Потом надавил на потолок рукой. Для инженера, изучавшего сопротивление материалов, было ясно, что игра не стоит свеч: моя шея была значительно крепче, чем тонкий фанерный потолок. Чтобы не заниматься самообманом, я решил сначала проверить потолок. А чтобы не тратить свою шею попусту, я взялся за петлю обеими руками и прыгнул вниз. Мои расчеты по сопротивлению материалов оказались правильными. Я мягко, как в гимнастическом зале, приземлился на полу. А сверху мне сыпались на голову всякие строительные материалы и осколки электрической лампочки. Поскольку спать мне еще не хотелось, то я решил испробовать другой метод самоубивания. В темноте я нащупал на полу патрон от электрической лампочки с острыми, как пила, обломками стекла по краям. Усевшись на нижнюю койку, я принялся пилить этим инструментом вены на левой руке. Там, где бьется пульс. Мне было вовсе не жалко перепилить вены, откуда течет кровь. Крови у меня много. Во время войны я часто давал свою кровь для переливания - просто так, поскольку у меня ее много. Но, как ни странно, мне почему-то было жалко перепилить в темноте сухожилия, которые где-то совсем рядом. Ведь потом, думал я, в случае чего и кулака не сожмешь. По руке, как говорят писатели, текло что-то теплое и липкое. Пилка с осколками стекла была довольно неудобная и рвала мясо. В конце концов эта скучная процедура мне надоела и захотелось спать. Я лег на койку, опустил руку вниз (пощупал - течет) и заснул. Потом сквозь сон слышу, как открылась дверь, заскрипели на полу обломки стекла и строительных материалов. По камере метнулся луч карманного фонаря, уперся в лужу крови на полу. Потом в коридоре раздался сигнал тревоги. В общем, ни спать, ни умереть мне не дали: вызвали доктора, перевязали руку, отобрали очки и перевели в другую камеру. Конечно, опять в одиночку. Как полагается для опасных преступников. На следующий вечер в мою камеру пришел посетитель. В военной форме, с объемистым животиком преуспевающего рантье, с огромным пистолетом на столь же объемистом заду, а на рукаве черная повязка с белым крестом. Я смотрел и недоумевал: что это - пират или доктор? Но оказалось, что это протестантский священник. Единственное, что я понял, это то, что когда-то и почему-то он тоже самоубивался. Кажется, когда он был миссионером в Африке, а его ученики решили, что его лучше сварить и съесть. То, что людоеды собирались съесть пастора, в этом была какая-то логика. Пусть и каннибальская, но все-таки логика. Пастор был жирный, и голодным каннибалам была бы от него определенная польза. Но какая польза была американцам от того, что они делали со мной? - Этого я понять не мог. Ведь тогда я считал себя таким же искренним сторонником Запада, как, скажем, в обратном случае, те американские коммунисты, которые перебегают на советскую сторону. Но если бы советская разведка встречала этих коммунистов так, как меня встретили американцы, то всех этих жуликов и воришек перестреляли бы как собак. Не за воровство, а за вредительство интересам государства. А здесь? Что же это за демократия? Иногда в камеру приносили обтрепанные книги по-английски. Все это были романы про уголовщину или шпионаж. Я читал и думал: видно, по этим книжкам американские разведчики и учатся как работать. Но иногда приносили и немецкие газеты. В одной из них я прочел маленькую заметку о советском солдате, который бежал на Запад и потом лежал в американском госпитале в ожидании, пока его выдадут советским властям. Вряд ли этот солдат попал в госпиталь от расстройства желудка, подумал я. Вероятно, тоже пытался покончить с собой, когда узнал, что его выдают назад. Дальше в заметке сообщалось, что, когда в госпитале появилась группа американцев в сопровождении советских офицеров, обреченный солдат вырвал у кого-то автомат, перестрелял вокруг себя восемь или девять человек, а потом сам застрелился. Я аккуратно вырвал эту заметку и засунул ее в карман. Через несколько дней меня разбудили среди ночи, отвели в душ и сказали побриться. Потом меня посадили в джип в сопровождении двух военных полицейских. У одного из них был пакет с моими бумагами. На рассвете мы выехали на автостраду, и я прочел дорожный знак: "До Лейпцига столько-то километров". Итак, мы едем к советской границе. Осталось еще четыре часа. Один солдат сидел за рулем, второй рядом с ним, а меня посадили сзади. Это были простые американские парни с выбритыми розовыми затылками. Чтобы показать свою демократию, они даже предлагали мне жевательную резинку. Потом второй из них заснул, а его крупнокалиберный кольт болтался сзади и соблазнительно постукивал меня по колену. Взять этот кольт, подумал я, прострелить эти пустые розовые затылки и бежать. Кругом лес и кустарники. Но куда бежать? На Восток мне путь закрыт. А если я убью этих солдат, то мне будет закрыт путь и на Запад. Джип бойко катился по направлению к советской границе, а я старался в уме предусмотреть все возможности передачи - и как заполучить в руки оружие. Я вспомнил заметку, лежавшую у меня в кармане. Тому солдату повезло, что ему попался в руки автомат. В автомате 72 патрона, а в этом паршивом кольте только 8, и из кольта такого фейерверка не устроишь. Самое главное - вырвать оружие. Хорошо хоть, что меня не связали, как того искателя свободы, который ма-тершился, когда его тащили ночью по коридорам Камп-Кинга. Мне даже не особенно хотелось стрелять советчиков. За что? Ведь это могут быть такие же люди, как я сам - рабы системы. А вот перестрелять побольше американцев - это да... Что я вам - жить мешал? Почему вы отдаете меня на убой? Конечно, эти американские солдаты, что везут меня, не виноваты. А в чем я виноват? Ведь я просто затравленное животное. Эх, вот если бы перестрелять тех лейтенантов, майоров и полковников, которые остались в Камп-Кинге... А потом бросить автомат, поднять руки и пойти к своим - на расстрел. Но перед расстрелом я попрошу только одну милость: сказать речь перед советскими солдатами и офицерами. Ведь когда-то, школьником, я был первым оратором. А потом, когда вырос, молчал. Совесть мешала. Но теперь я закачу такую речугу, такую речугу, от души, от чистого сердца: - Товарищи, братцы, бейте американских гадов до последнего патрона! Я сам бы первым пошел, да вот, видите, не получается... Не верьте ни одному американскому слову. Все они воры и лжецы. Я сам это испытал. А ихняя хваленая свобода - вот она, смотрите на меня! Видите!? Я так разошелся, что перед расстрелом был даже готов вступить в компартию. Так и скажу: - Товарищи, братцы, теперь мне терять нечего. Так я вам уж всю правду-матку скажу. Да, я увиливал от вступления в компартию, так как считал всех коммунистов идиотами или сволочами. Но теперь я убедился, что американцы еще большие идиоты и сволочи. А раз нет правды на свете, так уж записывайте меня в компартию. Хочу умереть коммунистом! Да, закачу я им такую пропаганду, какой ни один политрук не выдумает. И все это от чистого сердца. И как это они потом будут расстреливать человека, из которого американцы сделали пламенного коммуниста? А про себя я думал: И будет меньше одним идиотом, который поверил в свободу... Эх, крылья холопа... Нечто подобное происходило с советскими солдатами, которые в начале войны сдавались в немецкий плен. Пройдя немецкие лагеря смерти, если эти солдаты снова попадали в Красную Армию, то тогда уж они действительно дрались до последнего патрона. Тем временем джип подкатил к пограничной станции железной дороги Бебра-Вест. Та самая станция, где полгода тому назад я избрал "свободу", чтобы провести эти полгода в американской тюрьме. Один из конвоиров взял пакет с моими документами и пошел к американскому военному коменданту. Я сидел и ожидал, что сейчас начнется это... Вместе с американским комендантом выйдет советская стража с автоматами и... Только бы вырвать автомат... Оттянуть скобу, спустить предохранитель и, не спуская палец с курка, бить по американцам... Через некоторое время конвоир вышел один и сделал мне знак рукой - вылезай. Значит, они решили взять меня там. Я вылез из машины, чтобы идти в комендантуру.