Читать онлайн «Про все». Страница 20

Когда я начала появляться на телеэкранах, многие зрители решили, что я американка. Они звонили и спрашивали, где мне удалось так хорошо выучить русский язык. Отвечая на эти вопросы, я рассказала историю моей семьи. Не удивительно, что зрители практически ничего не знали об афроамериканцах, которые приезжали в Советский Союз в тридцатые годы. Участие иностранцев, белых и черных, в укреплении промышленности и сельского хозяйства Советского Союза - не самая известная глава нашей истории.

В России, в отличие от Америки, зрители не проявили интереса к истории моей семьи. У большинства реакция была одинаковой: "До чего же глупы были ваши американские бабушка и дедушка, если приехали сюда".

В результате моих появлений на телеэкране я начала получать трогательные письма от других черных, живущих в нашей стране. Они гордились тем, что видят одну из них в телевизоре. "Я думал, что никогда, никогда не увижу на экране черное лицо, - писал один нигериец, студент МГУ. - Я думал, что пройдет семь лет, прежде чем я увижу человека с таким же лицом, как у меня, выполняющим нормальную работу".

Черные русские часто жаловались на изоляцию. Лиза, молодая женщина из Ленинграда, спрашивала, не смогу ли я помочь ей разыскать отца-африканца. Она не знала даже страны, из которой он приезжал в Советский Союз, и я объяснила, что отыскать человека на целом континенте - задача невыполнимая. Эта женщина, дочь малообразованной рабочей с фабрики, ненавидела свою жизнь в России и представляла себе своего отца сказочным африканским принцем.

- Я хочу жить там, где люди не будут называть меня обезьяной, - писала Лиза.

Я никогда не сталкивалась с подобными предрассудками в России. Моя мама воспитала во мне гордость за мои африканские и американские корни, но Лизу воспитывала мать, которая ничего не знала о черных. Она не училась в английской спецшколе, не играла в теннис, не ходила по воскресеньям в Консерваторию. В свои двадцать с небольшим лет Лиза не ждала ничего хорошего от будущего, которое ей предстояло провести среди людей, зовущих ее "обезьяной". Незащищенная образованием и социальным статусом, которыми обладала я, она воспринимала свою черную кожу как проклятье. Узнав и другие, не менее печальные истории черных, я поняла, что не могу говорить от лица всех черных русских. Как и для черной Америки, жизнь черной России тоже была многолика.

В это же время мама и я налаживали связи с черной половиной наших американских родственников, оборвавшиеся в 1931 году. Мое интервью в программе "20/20" вышло в эфир в октябре 1988 года, и моим чикагским кузинам потребовалось лишь несколько дней, чтобы найти нас через "Эй-би-си". Мейми Голден, племянница моего деда, и Делорес Харрис, его внучатая племянница, позвонили первыми. Мама поняла, что это наши настоящие родственники (до того было несколько звонков от каких-то психов), когда Делорес представилась внучкой старшей сестры Оливера, Ребекки. Потому что, говорит мама, "я знала, что первого ребенка в семье моего отца звали Ребекка". И после стольких лет одиночества (в нашу семью мы включали только бабу Аню и дядю Олаву) вдруг выяснилось, что мы - члены большой семьи.

После первого контакта последовал шквал писем и телефонных звонков. Мы плакали, когда Мейми переслала нам письмо, отправленное бабушкой из Ташкента в 1956 году. В тот год Берта получила письмо от Виолы, младшей сестры Оливера (она есть на фотографии с "большим домом" Голденов в округе Язу). Это была первая весточка от чикагских Голденов за двадцать лет (с 1931 по 1936 годы письма из Америки приходили регулярно. Потом как отрезало).

И когда письмо Виолы нашло адресата, Берте выпала печальная миссия сообщить о том, что Оливера уже шестнадцать лет нет в живых.

"Он был лучшим мужем и отцом в мире, - писала бабушка. - В 1939-м он стал жаловаться на самочувствие... Его болезнь и смерть стали громом среди ясного неба. За двенадцать лет, которые мы прожили вместе, он ни разу не болел. Большой, сильный, здоровый человек, и вдруг серьезная, неизлечимая болезнь. Оливер думал, что почки ему отбили в Нью-Йорке во время демонстрации, когда полисмен прошелся по нему дубинкой. Я помню, как он жаловался на боли в боку. С его смерти прошло шестнадцать лет. Я отдаю всю любовь и жизнь Лии, нашему единственному ребенку. Внеш-ностью и характером она пошла в отца".

Поскольку других писем бабушка от Виолы не получала, она решила, что сестра Оливера умерла. Но кто знает, сколько писем бесследно испарилось во времена "холодной войны"? Умерла Виола в начале шестидесятых, передав письмо бабушки своей племяннице Мейми вместе с драгоценной фотографией моих прабабушки, прадедушки и их дома.

В 1989 году моя мама наконец-то встретилась с Голденами, прибыв в США с лекциями по линии Центра американо-советских инициатив. В 1990 году и я встретилась с несколькими моими родственниками, потомками Гилларда Голдена, которые приехали в Россию. Среди них была и Делорес Харрис (кузина, которая первой позвонила нам в Москву).

Я выросла без семьи и не знала, как себя вести. Начала было пожимать руки и очень удивилась, когда мои родственники ответили объятиями и поцелуями. Но как я могла любить этих людей, пусть и родственников, если видела их впервые?

Постепенно я поняла, что значит принадлежать к большой афроамериканской семье, гордящейся своей историей. Мы были одной крови, нас объединяло прошлое, пусть время и разлучило нас. И мои родственники прилетели в Москву не потому, что их очень интересовал Советский Союз. Нет, они хотели повидать нас и понять нашу жизнь.

Мама организовала для них поездку в Ташкент, чтобы они могли посетить вновь найденную могилу отца. "Я преклонила колени, чтобы положить цветы на могилу, - вспоминает мама, - и испытала какое-то особое чувство, вызванное присутствием американских родственников папы. Словно восстановилась давно оборванная связь. Ничего подобного со мной прежде не случалось".

Годом позже, в Миссисипи, когда старые документы вывели меня к участку земли, принадлежавшему моему прадедушке, я испытывала те же чувства.

Моя дружба с Ли Янгом, начало которой положил его звонок в редакцию "Крисчен сайенс монитор" в 1988 году, укреплялась, несмотря на десять тысяч миль, разделявшие Москву и Лос-Анджелес. Летом 1990 года Ли и Морин прилетели в Москву, чтобы повидаться со мной и мамой. Я хотела, чтобы они увидели не только московскую жизнь, и повезла их на Кавказ.

Везде, от Тбилиси до маленькой горной деревушки, нас встречали с исключительным радушием. Один пир следовал за другим. Ли и я очень живо вспоминаем банкет, на котором Ли неожиданно расплакался. Он сказал мне, что вдруг вспомнил 1966 год, когда молодым инженером работал над проектом ракеты с разделяющейся боеголовкой. Среди возможных целей на карте значилась и Грузия, и он вдруг представил себе новых друзей, стоявших на этой самой карте. Он понял, что оружие, которое он помогал разрабатывать, могло бы уничтожить всех, кто сидел сейчас за столом.

По моему разумению, в те годы происходила наиболее важная перемена в сознании как русских, так и американцев: они начали видеть друг в друге конкретных живых людей.

А вот на личном уровне мои отношения с Ли, дочери которого были моими ровесницами, заполняли в моем сознании вакуум отцовской ниши. Муж моей матери, Борис Яковлев, известный московский писатель, автор книг о Ленине и революции, стал мне любящим и заботливым отчимом, но они поженились, когда мне исполнилось шестна-дцать. В том переломном возрасте, выросшая без отца, я была слишком молода, чтобы признать, даже для себя, необходимость отцовской фигуры в моей жизни.

Но к тому времени, как я встретила Ли, я достаточно повзрослела и поняла, как мне трудно без отцовской любви и участия.

- Ты не будешь возражать, если я буду иногда называть тебя "папой"? - чуть дрожащим от волнения голосом спросила я Ли, когда он и Морин уже собирались пройти через таможню аэропорта.

Обычно я стараюсь не выдавать свои истинные чувства, так что такие вопросы для меня - большая редкость.

- Для меня это честь, - без запинки ответил Ли. - Я буду счастлив.

В Москве 1990 года мы с мамой с трудом вспоминали тот страх, который так долго не позволял нам связаться с нашими американскими родственниками. Гости из-за границы появлялись едва ли не каждый день. Я никогда не знала, кто будет сидеть на кухне, когда я вернусь с работы. У моей мамы после поездки в Америку появилось много друзей. Они частенько оставались на ночь.

"Московские новости" превратились в форпост гласности, американские репортеры и телеоператоры приходили к нам постоянно, чтобы обсудить последние события. Русские и американ-ские журналисты постоянно общались, и однажды моя коллега из информационного агентства "Новости" высказала любопытную идею. Предложила обратиться к помощи иностранных журналисток, чтобы те привлекли внимание общественности к тому факту, что советским женщинам не дозволено освещать политические или зарубежные события. Иностранные журналистки, работавшие в Москве, незамедлительно согласились помочь, и мы назвали наш комитет "33 плюс 1". Одним был мужчина.