Читать онлайн «Сибирь». Страница 111

С первого взгляда Акимов определил, что собрались тут люди немолодые. На него смотрели бородатые, морщинистые лица, с отпечатком трудной жизни, которая выпала на их долю. Мелькнули три лица помоложе.

Это бывшие солдаты. Один из них был без руки, второй - на деревянной ноге, а у третьего снаряд скосил подбородок и на щеках лежали красные рубцы, не успевшие еще по-настоящему зажить. Одежда на мужиках была пестрой. Несмотря на морозы, некоторые одеты не в полушубки, а в зипуны, а двое из бывших солдат - в подрезанных шинелях.

- Проходи, Степаха, с гостем в избу. Там все-таки можно скорее обогреться, - хрипатым голосом сказал мужик в зипуне, несколько отделившись от остальных.

- Ты не хлопочи, Иван Егорыч. Мы ведь не замерзли. На ходу-то знаешь как греет, - ответил на приглашение хозяина избы Лукьянов.

- А все ж таки... Проходи, земляк, будь у нас как дома, - обратился Иван Егорыч к Акимову, и тот заметил, что мужик ощупывает его глазами с ног до головы.

- Не беспокойтесь, спасибо, - сказал Акимов и развязал постромки лыж, поставил их стоймя, рукавицей обтер меховую обшивку, потом воткнул в сугроб.

- Чай я сейчас подогрею, уха тоже осталась. Заходите. - Хрипатый Иван Егорыч распахнул дверь избы, пропустил гостей вперед.

В избе было душновато. Воздух провонял самосадом.

Но стены еще не успели высохнуть от смолы, и ее освежающий аромат перешибал все другие запахи. Потрескивал в баночке жировик с круглым фитильком из ваты.

- Хлебца, земляки, у нас нету, а вот сухари, пожалуйста, - угощал Иван Егорыч гостей, выставляя на стол ведерный котелок с остатками ухи и пузатый медный чайник.

- Как рыбалка, Иван Егорыч? Ловится, нет? - приступил к расспросам Лукьянов, стараясь заранее отвести вопросы хозяина избы от себя и от Акимова.

Хрипатым голосом, откашливаясь с натугой, Иван Егорыч пустился в подробности промысла. Ловилось плохо, и не потому, что оскудела река. Наоборот, рыбы стало больше, но вот снасть за эти годы поизносилась.

Надо обновить и самоловы и переметы. Дело вроде очевидное, а сделать это нелегко. В городе настоящих стальных уд ни за какую цену не найдешь. Перестали делать фабричную бечеву, исчезла также дель из беленой льняпой и конопляной нитки. Охотничьему ремеслу тоже труба пришла. Порох, дробь, пистоны можно добыть только из-под полы и по такой цене, что каждый выстрел чуть не золотом оборачивался.

Акимов слушал Ивана Егорыча молча, делая впд, что он увлечен едой. Лукьянов согласливо поддакивал, так как беды, о которых говорил старый чулымский рыбак, хорошо были известны ему по собственному опыту.

Пока Иван Егорыч рассказывал, в избу поодиночке стали входить мужики. Вскоре они заполнили избу от стола до самого порога, прислушиваясь к беседе, в которой, собственно говоря, принимали участие двое - Иван Егорыч и Лукьянов. Мужики сидели, сгрудившись на скамейке и нарах, стояли, опершись на дверные косяки. Кто как мог и как позволяли условия.

Когда хрипатый голос Ивана Егорыча умолк, послышался незнакомый голос безрукого солдата.

- Видать, дядя Степан, твой связчик - городской человек, - сказал он и уставился на Акимова. - Небось знает, как там война-то. Скоро ли замирение-то будет?

Лукьянов растерянно посмотрел на Акимова.

- Как, Гаврил Гаврилыч, можешь или нет что сказать? У кого что болит, тот про то и говорит, - призывая Акимова сдержанной улыбкой к снисхождению за любопытство мужиков, проговорил Лукьянов.

"Нет, брат, как ты ни выряжайся под голубицу, - беркута по полету узнают", - с беззлобной улыбкой подумач о себе Акимов.

- Сообщений с фронта давно я не читал. Сколько уж мы с тобой, Степан Димптрич, колесим тут по рекам-то? Но дело не в сообщениях. У войны нет другого исхода, как захлебнуться в крови народа. А у России один выход сбросить царизм...

Акимов взглянул на мужиков и понял: нет сейчас на свете ничего другого, что так глубоко задевало крестьянство, как война, положение России, ее ближайшее будущее. Мужики, казалось, дыхание затаили. Цигарки и трубки пригасли. В такой момент никто не рисковал даже курить. За потягиванием дыма, шлепаньем губами о чубуки можно было упустить какие-то важные слова этого чрловека гз управления путей сообщения, как его представил Лукьянов. Но, впрочем, насчет путей сообщения немногие верили. Видели, что этот городской человек совсем-совсем иной хватки. Не сильно-то заставишь техника путей сообщения пешком чертомелить по несчитанным таежным далям. Да и на что технику путей сообщения реки в зимнее время, когда они скрыты подо льдом и снегом? Что он тут увидит, что поймет?

Хоть и ловок Степаха Лукьянов, славен и знаменит своими охотничьими делами, а тут его придумка слабовата, прямо скажем, для дураков. Ну а кусковские мужики сроду дураками не бывали, их провести на мякине просто немыслимо. Они сами кое-что знают про тайные дела борцов с царизмом. В Старой и Новой Кусковых десятка полтора дворов Тройских, Кубицких, Яблоньских, Броневских. Это все дети польских повстанцев шестьдесят третьего года, нашедшие приют среди коренных сибирских чалдонов. Свежи еще в памяти воспоминания о том времени, когда тысячи поляков по зловещей царской милости были выброшены в суровую Сибирь на произвол судьбы. Не окажи им тогда местные жители помощи, не протяни руку сочувствия, исчезли бы с лица земли бесследно не только сами польские повстанцы, но и дети и внуки их.

Знакомы были кусковские мужики с царской милостью и в самые последние годы. В седьмом, десятом, двенадцатом годах в Старо-Кускову и Ново-Кускову нахлынули ссыльные. Это были рабочие и студенты из Москвы, Петрограда, Ростова-на-Дону, Харькова. Голодные и холодные. Ни один не загиб здесь. Всех обогрели и накормили, научили добывать пропитание из рек и тайги простейшей ловушкой кусковские крестьяне.

А скольким беглецам кусковцы подали краюшку хлеба, ковш воды, подсказали, как лучше пройти, чтоб миновать опасности в дороге?! Что касается Ивана Егорыча Зайцева, то немало поводил он, по чулымским таежным трущобам, рекам и озерам любознательных студентов, будущих естествоиспытателей.

Чем больше говорил Акимов, тем очевиднее становилось мужикам, что у этого техника первая забота на уме не пути сообщения по рекам Сибири, а царь со всеми своими душегубами: министрами, сенаторами, генералами, жандармами.

Мужики никогда еще не слышали таких слов, какими рисовал этот молодой бунтарь жизнь народа. Казалось, не слова, а бомбы летят из его уст. Сотрясается земля, рушатся подгнившие устои царской империи.

Над всем этим смердящим пепелищем занимается заря нового дня России...

Истерзались мужики, живя отрешенными от правды.

Посыпались из всех углов вопросы, едва Акимов замолк, чтоб перевести дух. "Этого царя смахнем, а другой не взберется на его место?"; "Царя не будет, кто над народом стоять будет?"; "Германец, не будь дурак, не кинется без царя на наши земли? Как его остановить?"; "На женское сословие новая власть будет землю давать или опять бабы будут работать за здорово живешь?"; "Куда девать царя с охвостьем?"; "Какое размышление насчет способий калекам, солдаткам и сиротам?"; "Сказали: рабочие и крестьяне должны быть заодно.

Не подведут ли городские люди? Кто землю не пахал, тот и бед не видал. Поймут ли, чо мужику надо?"; "Кто сильнее - бог или царь? Почему бог не рассудит с царем по-своему?"...

Акимов отвечал на все вопросы подробно, не спеша.

Развивая их, он ставил от себя дополнительные вопросы. К концу беседы крестьяне многое узнали о тактике большевистской партии, о ее стратегических задачах в назревающей новой русской революции.

Говорить Акимову было тяжело. В избе стало невмоготу душно и смрадно. Жировик уже не горел, а едваедва мерцал. Голос у Акимова, вначале громкий и отчетливый, осип, по лбу и щекам стекали капли пота.

- Ну что, мужики, не пора ли покой дать гостю? - сказал Иван Егорыч, видя, что иным способом не приостановить поток вопросов.

Мужики умолкли, выходили из избы неохотно, молчаливые, погруженные в свои думы. Вышел вслед за ними на воздух и Акимов. И тут снова расспрашивали его о фронте, о Жизни крестьян в других местностях России. Наконец, проветрив избу, Иван Егорыч зазвал Акимова и Лукьянова назад и уложил их на нары, уступив прежде всего и свое место.

А часа через три он же поднял их, напоил чаем в сумраке, чуть раздвинутом открытой печкой, и показал, как выйти на летнюю тропу с затесом. Лес был еще погружен в темноту. На небе никаких признаков, что приближается утро, но оно приближалось. Потянул верховой ветер. Закачались макушки деревьев, посыпалась кухта, касаясь своими острыми кристалликами щек и ресниц людей. Шумом и свистом наполнилась непроглядная Чулымская тайга.

Акимов отошел от стана саженей сто, оглянулся.

Сквозь голые деревья увидел пылавший костер, скрюченные фигуры крестьян, обогревавшихся возле огня и ожидавших своей очереди на сон в избе, подумал: "Нет, нет, эти люди достойны лучшей судьбы. И они вырвут ее у российского царизма и капитала. Придет срок, придет!"