Читать онлайн «Охота на сурков». Страница 107

Внезапно алюминиевый кофейник на железной печурке издал тихий свист, но частный детектив даже не подумал подняться, чтобы налить кофе.

— Почему господин революционный барон с таким удивлением смотрит на меня? Он может опять снять пальто, без моего разрешения никто отсюда пока еще не выходил… Ах вот оно что… Почему я говорю не об иудеях, а о халдеях? В этом и состоит моя теория.

— Теория, мой друг, седоволоса…

— Господин революционный барон может поцеловать меня в… со своими псевдоцитатами из «Фауста», — прервал он меня злобно, — я не такой дурак, как ему кажется. И проблему эту я специально изу-чал в свободное время, сидя в Национальной библиотеке, изучал и создал собственную теорию. Иудея не что иное, как Вавилон! За дне тысячи лет ante Christum natum[268] — nota bene: Христос был внебрачным сыном германского солдата-наемннка, наполовину германцем, по об этом мы поговорим в следующий раз, — итак, за две тысячи лет до рождества Христова, э-э-э, шумеры — высококультурный арийский народ, населявший Вавилон, был вытеснен кочевыми ордами, э-э-э, ханаанов. Этп бандиты пришли из земли Ханаанской. Словом, были евреями. Называли себя также халдеями, один из нпх даже пролез на королевский трон. Хаммураби! Согласно моей теории — это был первый раввин в мировой истории. Постройка вавилонской башни — еврейская затея. Сумасбродство. Вавилон погряз в грехах. Типично еврейские штучки. Стало быть, конфликт между разлагающим неарийским началом и созидающим арийским существует уже че-ты-ре ты-ся-чи лет. Но наше поколение покончит с ним раз и навсегда! Раз и навсегда! Мы призваны к этому всемогущим богом. Почему, думаешь, я открыл справочное агентство в двух шагах от Юденплац рядом с коллегой Орнштейном из агентства «Аргус» — моим конкурентом? Как ты считаешь? Не для того, чтобы давать сведения, а для того, чтобы получать их. Я прислушиваюсь к халдеям, которые не вылезают от моего соседа Исидора Айцеса, приходят к нему со своими мерзкими нуждами и получают помощь. Оплачиваю даже специального шпика, который сидит у него, ого-го! Выведываю, так сказать, секреты производства. И вот в моей обширной картотеке фиксируется каждое нарушение супружеской верности, каждое уклонение от уплаты налогов, каждая спекуляция валютой и вообще любая спекуляция, каждое мнимое банкротство и каждый действительный крах, каждая попытка разыскать лазейку и обойти уголовный кодекс, каждая хищническая вылазка, которую совершает Вавилон на пемех;ко-австрий-ской национальной почве. Одним словом, все, что они творят на подведомственной мне территории, я фиксирую, а потом, после присоединения к рейху, весь этот ма-те-ри-ал будет ис-поль-зо-ван по назначению. Понял наконец в чем дело? Конечно, и арийским пособникам Вавилона придется не сладко, как говорится, грех пополам и беда пополам! Ты, прислужник халдеев, погрязнешь в еще больших неприятностях, чем те… э… чем те, в которые влип в тридцать четвертом, накличешь на свою голову чуму, адское пламя и серу. Мой долг предостеречь старого фронтового товарища, не дать ему пойти по ложной дороге. Известно, что ты не лакей Ротшильдов и не друг буржуазной халдейской прессы Вены. Но верхушка у марксистов точно такая же халдейская, как и у плутократов, их вражда чисто по-каз-ная. На деле, на самом деле, они подыгрывают друг другу мячи… э… шарики, я имею в виду — Земной шар, с тем чтобы в мире опять началось вавилонское столпотворение. Не хочу хвалить самого себя, но разве это не блестящая формулировка?

Он перестал гримасничать и крутиться на своем вертящемся кресле, снова вставил в глаз монокль. Разглагольствовал спокойнее, постепенно снижая топ. Свое намерение сварить кофе по-турецки он забыл и, чтобы заглушить жидкий, но непрерывный фальцет кипящего кофейника, старался говорить зычным голосом, словно командир на плацу; голос его рождал гулкое эхо, казалось, он звучит не только здесь, в его конторе, но и во всем доме, во всех опустевших в этот зимний вечер канцеляриях и бюро.

— Да, да, в роковом тридцать четвертом вы потерпели поражение в феврале, а мы свое в июле… э-э, впрочем, с одной существенной разницей: ваше фиаско было окончательным, в то время как из нашего вылупится воистину феерическая победа. Вот увидишь. А все почему? Не в последнюю очередь потому, что в нашу партию не смогли пробраться халдеи. Не могут пробраться. Если бы мы открыли ворота, они повалили бы к нам толпами. Не согласен?.. Вижу по кончику твоего носа, что, в сущности, ты считаешь меня правым. По крайней мере в этом вопросе. Уже прогресс в моем деле, в деле обращения, ого-го! — Фомы неверного Треблы… Когда вы начинали свой февральский путч…

— Это не был путч, — замечание, которое я обронил, оказалось моим предпоследним замечанием в специальном справочном агентстве «Випдобона».

— Пусть так! Когда вы, республиканцы-шуцбундовцы, пошли на баррикады — заметь, я придерживаюсь вашей манеры выражаться, — то ваш начальник штаба майор Эйфлер — отмечаю с одобрением, что он ариец, — сидел уже за решеткой. Если бы он был на свободе, кто знает, может быть, тогда в феврале вы бы победили дольфусовцев. Видишь ли, времена великого полководца Иошуа и труб иерихонских давно прошли, а также времена халдея Навуходоносора, который завоевал Иерусалим, чтобы повести своих кровных родичей в так называемое вавилонское пленение, где они чувствовали себя как рыба в воде и вовсе не желали возвращаться домой. Но как бы то ни было, ваш майор Эйфлер, начальник штаба шуцбунда и притом ариец, как я уже с удовлетворением отметил, сидел в тюряге, и посему ваше верховное командование состояло из доктора Отто Бауэра и доктора Юлиуса Дейча. Из двух халдеев. Тем самым ваше поражение было предрешено. À propos, у них, видимо, была отличная командная землянка: вилла около часовни «Пряха у Креста» — они отсиживались там, пока вы, шуц-бундовцы, проливали свою кровь в городах и весях. Как видишь, я неплохо информирован по всем линиям. Ваше поражение было предрешено, ибо халдейские стратеги не могут наладить настоящий контакт с, э-э-э-э, нехалдейской массой, которую они имеют наглость вести за собой. Вот почему халдеи проиграют и заключительную битву в этой, длящейся уже четыре тысячелетия войне. Не криви душой, старый товарищ, признайся, что благодаря моим доводам все твое мировоззрение рухнуло. Не правда ли?

Алюминиевый кофейник продолжал петь фальцетом, я в последний раз бросил взгляд на своего хозяина — он стоял вытянувшись во фрунт позади письменного стола-монстра перед плакатом Отечественного фронта (ДРУГ, ГЛЯДИ В ОБА! КРАСНО-БЕЛО-КРАСНОЕ — НАШ ДЕВИЗ ДО ГРОБА!); плакат этот был ложью во спасение, рядом с ним красовался портрет старого монарха — еще одна ложь во спасение, — а по бокам тянулись полки, забитые черными картотечными ящиками, и во всех без исключения ящиках были потенциальные смертные приговоры; кофейник свистел, Лаймгрубер наклонился вперед, сильно наклонился; его сверкающий под стеклом монокля глаз, казалось, безжизненно застыл, зато другой глаз смотрел на меня завораживающе и вместе с тем страстно выжидающе. Да, он опять претерпел метаморфозу, снова превратился в гипнотизера, на сей раз в одноглазого, а кофейник по-прежнему свистел, и его свист заглушал потрескивание железной печурки, жар и чад которой я почувствовал, не спеша проходя мимо нее к двери и громко декламируя через плечо:

— Ты, Генрих, страх внушаешь мне…

— Стой! — Голос Лаймгрубера, привыкшего отдавать команды на плацу, загремел еще громче. — Ты не уйдешь! Без моего разрешения еще никто не покидал эту комнату. Слышишь! Ни с места! Я уже сказал тебе, что ты в моей власти, ты и впрямь в моей власти!! — Его рев заглушил изматывающий нервы, непрерывный астматический свисток кофейника; потом за моей спиной раздался стук, как будто кто-то рывком открыл ящик, но я не оглянулся.

— А ну посмотри! Думаешь, у частного детектива, работающего по лицензии, нет оружия? Думаешь, если я пристрелю тебя как бешеную собаку из своего «штейра», кто-нибудь услышит в доме, где одни только конторы, да еще после окончания рабочего дня? Могу ручаться — привратник, который сидит в своей каморке до десяти из-за жильцов пансиона на четвертом этаже, в стельку пьян!! А после я позвоню в полицейский участок на Бройнерштрассе и сообщу районному инспектору, что на меня, видного члена Отечественного фронта, напала банда красных подпольщиков, э-э-э… Совершила ночной налет на мою контору и что, застигнув красных на месте преступления, я уложил одного из них в порядке самообороны и только потом, к своему ужасу, обнаружил: убитый мой старый фронтовой товарищ… Не веришь, что они мне поверят?! Говорю в последний раз! Ни с места!!

Пока звучала эта словесная канонада, я шагал по линолеуму — дорога оказалась длиннее, чем я рассчитывал; наконец я дошел до двери с матовыми стеклами; у меня было неприятное и в то же время довольно странное чувство, будто спина моя отличная мишень для пуль, в голове знакомо стучало, но не очень сильно. Я нажал ручку и вышел в полутемный коридор, куда свет падал из комнаты; коридор обдал меня холодом и затхлостью; теперь я был в укрытии, хотя, конечно, Лаймгрубер мог ринуться за мной. Но он ничего не предпринял и, прислушавшись к его последнему мелодраматическому залпу, я понял, что этот иллюзионист, фокусник, маг и манипулятор в результате, так сказать, несчастного случая на производстве заколдовал самого себя и пригвоздил к письменному столу.