Читать онлайн «Персонных дел мастер». Страница 154

В стране после кончины Людовика XIV все, казалось, вздохнули с облегчением и сказали себе — наступил новый век! На смену королю-солнцу, который под старость стал настоящим «гасильником разума» (за каждое вольное слово ожидала Бастилия), правителем при малолетнем Людовике XV стал регент Франции герцог Филипп Орлеанский. Он во всем был полной противоположностью королю-ханже: весельчак, кутила, страстный поклонник изящных искусств и женского пола, герцог именовал себя не иначе,как сторонником свобод, либертином. Ему и пришлось разбираться с тяжелым наследием. Ведь великий век великого короля закончился поражением политики внутренней и политики внешней. Неприятель впервые за сто лет вновь вошел на территорию Франции, и герцог Мальборо угрожал Парижу. Войны Людовика XIV унесли полтора миллиона жизней французов и поглотили полтора миллиарда ливров. Сотни тысяч людей просили милостыню, и, как писал знаменитый маршал Вобан, «если 1/10 населения Франции просит милостыню, то 5/10 не могут ее подавать, а 3/10 находятся в очень стеснительном положении».

Никита не знал этих подсчетов правдолюбивого маршала, но сам видел, когда проезжал по Франции, лежащих вдоль дорог мертвых крестьян с травой во рту.

— А их детей находят иногда гложущими трупы на кладбищах,— скорбно сказал аббат, спутник Никиты.

— Такого голода даже у нас в России я, почитай, не видывал! — вырвалось у Никиты.

Меж тем осенние сады ломились от зрелых плодов, зеленели на холмах виноградники, с полей был собран тучный урожай.

— Но поля-то принадлежат королю, церкви, сеньорам, а не этим бедным людям! — равнодушно ответил аббат на расспросы Никиты и, достав из большой сумки холодную курицу, откушал с отменным аппетитом.

«У этого не убудет!» — подумал Никита. И впрямь, если сердобольный художник подавал нищим детям копеечку, аббат всю дорогу раздавал только божье благословение.

Мастерская господина Ларжильера к моменту приезда Никиты перебралась из Версаля в Париж, и Конон Зотов, хлебосольный наставник молодых российских учеников, сам отвел Никиту к прославленному мастеру.

— Ныне, почитай, весь двор вслед за регентом переехал из Версаля в Париж, ну а за двором последовали и придворные архитекторы, скульпторы и художники. Вот и Никола Ларжильер ныне обретается не в Версале, а на улицах Кенкамлуа,— охотно давал разъяснения Никите Конон Зотов. Сын князя-папы всешутейшего собора Конон Зотов в полную противоположность своему отцу хмельного в рот не брал и был человеком ученым и ласковым, добрым и правдивым. Лучшего наставника для российского юношества, которое подвергалось в Париже многим соблазнам, Петр, пожалуй, и не мог найти.

В мастерской прославленного Ларжильера было весело и многолюдно: сей мастер в отличие от синьора Реди не столько поучал, сколько шутил. Никола Ларжильер и при новом правлении оставался самым модным портретистом: сам регент и его дочь, герцогиня Беррий-ская, заказывали ему свои портреты. А за знатью в мастерскую прославленного мастера тянулись банкиры и откупщики, купцы и мануфактуристы.

В этом многолюдстве Никола Ларжильер, свесив тройной подбородок на кружевное жабо, плыл, подобно солнцу, и каждый ученик норовил поймать его взгляд. И все же Никиту мастер сразу отметил, причем не столько как чужеземца, а как ученика иной школы.

— Гляньте на эту работу, господа! — воззвал месье Никола, задержавшись возле портрета Мари, к своей свите.— У этой девушки, слов нет, славные глаза, и художник словно сумел заглянуть в ее душу. Но какого рода и положения эта девица? — Мастер обернулся к .Никите и строго спросил: — Где ее наряды, где уборы, Наконец, где ее поступь? Вы мне говорите, что она княжна, принцесса, но я пока зрю только красивую девушку! Принцесс так не пишут! — важно заключил месье Ларжильер и затем сочувственно потрепал Никиту по плечу: — Впрочем, все понятно, мой друг, вы попали в дурную школу этого старикана Реди, который все еще бредит великим прошлым своей Италии. Достаточно посмотреть на вашу «Обнаженную римлянку». Меж тем наши парижанки, месье, живут не прошлым, а настоящим. И женщинами их делает не столько натура, сколько портные! — В свите Ларжильера раздались дружные смешки.

Никита попробовал было заступиться за бывшего своего наставника, но месье Никола решительно махнул рукой, как бы перечеркивая все его итальянские уроки.

— Скажите, чего не хватает этому достойному ученику Томмазо Реди? — обратился он к своей свите и сам же ответил: — У него нет главного, господа: нет пока знания аксессуаров и приятности, нет шарма! А без этого нет современного искусства, мой дорогой друг! — И Ларжильер важно принялся растолковывать как Никите, так и своей свите: — Портреты сочинять труднее всего — тут требуется глубокий ум, говаривал наш великий Мольер! А вы пишете пока не разумом, а на глазок, пишете, как видите. Меж тем портретист сегодня не пишет, а сочиняет портрет, яко историческую композицию! И как исторический живописец поправляет историю и придает ей недостающий героизм и возвышенность чувств, так и портретист исправляет недостатки натуры. К примеру, толстые ляжки вашей римлянки нужно поправить, нос, чуть кривоватый, не только можно, но и нужно попрямить! И потом, месье, писать надобно не человека, а персону, и потому костюм — неотделимая и важнейшая часть картины! По наряду вы узнаете персону, и оттого каждая пуговица и позументы должны сверкать, шелковая орденская лента переливаться цветами, даже бархат камзола и алмазные пряжки на башмаках говорить нам о высоком положении персоны. Вспомним, сколь скромен был наряд великого Людовика в последние дни его царствования. Король в расстройстве от своих неудач почти всегда носил черное платье, но, когда он распахивал глухой кафтан, под ним на камзоле переливалась лента с бриллиантами стоимостью на восемь — десять миллионов ливров, и вы сразу понимали, что перед вами персона! В каждом заказчике мы ищем персону, господа, отсюда ведь мы и получаем звание «персонных дел мастер».

— А как же быть с лицом человека, как угадать его характер, передать его взгляд? Это же нельзя сочинить! — возроптал было Никита. Но Ларжильер величественно отмахнулся.

— Лицо, конечно, должно иметь сходство с моделью, но и его потребно досочинить. Не изобразите же вы герцога с красными глазами кролика? Само собой, вы подарите ему мужественный и благородный взгляд. И он будет за то вам благодарен, мой друг! Что немаловажно при расчете! — Ларжильер лукаво оглядел свою свиту, где опять раздались одобрительные смешки.— А говоря напрямую, мой друг, лицо модели — второстепенная деталь портрета. Главное — костюм, главное — аксессуары! Этому и учитесь в Париже! — заключил великий мастер и двинулся к следующему ученику. На том, собственно, и закончились все уроки господина Ларжильера. Как скоро убедился сам Никита, самый модный портретист в Париже редко осчастливливал своим вниманием учеников, занятый своими собственными заказами. И большей частью двери его мастерской были на замке, гак что Никита был скорее благодарен Ларжильеру не за его уроки, а за пропуск, который королевский «персонных дел мастер» раздобыл для ученика-московита в картинные галереи Лувра и Люксамбура. Там Никита снова встретился с полотнами великих итальянцев. А к ним добавились великие французы: Никола Пуссен и Клод Лоррен. В Люксамбуре же он открыл для себя фламандца Рубенса, написавшего в этом дворце знаменитые картины из жизни Марии Медичи и Генриха IV, основателя королевской династии Бурбонов.

В этих походах по картинным галереям Никиту стал сопровождать молодой и беспечный повеса Сергей Строганов, явившийся в Париж изучать гишторию и философию. Никита встретил земляка на улице Кенкампуа, которая в тогдашнем Париже более всего подходила для изучения нынешней философии жизни. Здесь ведь размещалась контора и банк Джона Ло, наводнивший Францию бумажными ассигнациями и акциями «Компании южных морей». Купеческое сердце Строганова, конечно же, не выдержало, и он пустился в лихие спекуляции акциями известного прожектера Джона Ло и стал их скупать именно тогда, когда многие умные люди стали их продавать. «Компания южных морей» вскоре лопнула и оказалась «компанией южных пузырей»! Молодой купчик Строганов вместо тысячных доходов понес прямые убытки и вышел из Всеобщего банка Джона Лo, печатая столь крепкие слова, что Никита сразу же окликнул его: «Земляк!»

Серж Строганов (в Париже он из Сергея стал, само собой, Сержем) в свой черед решил, что царского живописца ему сам бог послал: пора было начинать жесточайшую экономию, пока строгий батюшка не откликнется на вопль молодой души и не перешлет из Москвы денег для дальнейшего изучения философии жизни. За созерцание же картин денег не брали, и Строганов начал ходить за Никитой, яко его ученик. Правда, ученик он был беспокойный, и, пока Никита писал копии, Серж обегал уже всю галерею, заигрывал с хорошенькими посетительницами, знакомился с художниками-французами, ругался со смотрителями и все убеждал Никиту написать с него портрет. Поскольку для зачетной работы Ларжильеру Никите все одно потребна была модель, то он согласился.