Читать онлайн «Опасный дневник». Страница 61

Генерал Подгоричани, очень довольный перспективой вероятных боевых действий, — он любил войну и скакал вперед своих гусар в кавалерийских атаках, — дружески простился с Порошиным.

— Мы скоро встретимся опять, — сказал он, — не на севере, так на юге. Сердце мне подсказывает — большие будут бои, не с поляками, так с турками.

Порошин не сердцем, но разумом понимал, что военные события ждать себя не заставят: тревожны были известия, приходившие из Польши, не веселее их новости с турецкой стороны.

Россия воевала с Турцией около тридцати лет назад — в 1735–1739 годах. Война закончилась мирным Белградским договором, который не был удачным для России: Северное Причерноморье и Кавказ почти целиком оставались за Турцией. Такую границу Россия не могла признать незыблемой — она была невыгодна и опасна. Полуостровом Крым владели татарские ханы, подчиненные турецкому султану. Они совершали разбойные набеги на русское Приазовье и на Украину.

Отсутствие у России черноморских портов затрудняло вывоз хлеба, задерживало развитие сельского хозяйства на юге страны.

Европейские державы после побед русской армии в Семилетней войне опасались возросшего могущества своего северного соседа и потому искали силу, способную ему противостоять. Английские, французские, прусские министры подговаривали Турцию начать войну с Россией, обещая затем помощь — денежную, во всяком случае.

Они расчетливо назначали время — правительство Екатерины Второй было по горло занято польскими делами. Русские дипломаты в Польше стремились добиться установления гражданского равноправия православных с католиками и униатами, то есть верующими по правилам объединившихся православной и католической церквей. Униатство, возникшее в самом конце XVI века, было распространено в Польше, и с его помощью римский папа пытался усилить свое влияние на славянский мир.

Польские вельможи, шляхта и духовенство сопротивлялись признанию за православными гражданских прав, которыми обладали католики. То там, то здесь на территории Польши возникали отряды, готовые выступить на борьбу за вольность и веру, как было принято говорить. Участники этих объединений, или конфедераций, желали свергнуть короля Полыни Станислава Понятовского за его преданность России и уничтожить в Польше православную церковь. А для начала — победить русские войска, кое-где стоявшие в королевстве.

Старооскольский пехотный полк всю зиму находился в состоянии боевой готовности. Порошин вел занятия с офицерами, те учили солдат, время летело быстро. Привыкнув непрерывно думать о своем полку, Порошин все реже вспоминал прошлую жизнь в петербургском дворце. Новые впечатления захватывали его. Бедность и бесправие народа, грубость и жадность местных властей, религиозный фанатизм, злодеяния разбойничьих шаек, бродивших то по одну, то по другую сторону границы в поисках легкой добычи, — все это никак не походило на те представления о России, которые сложились у Порошина еще в корпусе. И, следовательно, не было похоже на ту картину, что рисовал он, беседуя со своим державным воспитанником… Но теперь уж ничего с этим не поделаешь!

Весной до Ахтырки дошли слухи о том, что в польской Украине, у города Бара, у Белой Церкви, собираются вооруженные отряды. Командующий войсками Елисаветградской провинции полковник Чорба через своих разведчиков установил численность отрядов — восемь тысяч поляков. Они кричали на улицах Бара, что им помогает римский папа и те, кто попробуют сопротивляться, будут истреблены огнем и мечом.

Генерал Румянцев подтвердил свой приказ войскам быть в полной исправности, готовыми выступить против тех, кто вознамерится вторгнуться в пределы России. Он видел, что одними поляками опасность не ограничивается — турки спешно собирали армию для войны с Россией.

Правый берег Днепра и западноукраинские земли принадлежали в то время панской Польше. Помещики установили тяжелую барщину — пять-шесть дней в неделю крестьяне должны были работать на своих господ, — священники католической церкви преследовали исповедующих православную веру.

Народ вставал на борьбу с польской шляхтой, гайдамакам помогало запорожское казачество. Повстанцам казалось, что они могут ждать поддержки и от русских войск, стоявших вблизи границы. Но эти надежды, разумеется, оказались несбыточными: монархическое правительство России могло выступить только против народа и в защиту короля, если бы ему угрожала опасность. Так оно и произошло.

Умань, маленький пограничный с Россией городок, имение польских вельмож Потоцких, стоял на краю безлюдных степей, тянувшихся от него на запад. В Умани распоряжался польский губернатор, три эскадрона гусар вели бои с отрядами запорожских казаков, захваченных в плен подвергали пыткам, казнили.

В мае 1768 года в Матронинском лесу, близ города Черкассы, собралось до тысячи гайдамаков. Народное движение готовило свой ответ барским конфедератам, выступавшим против уравнения православных в правах с католиками. К нему присоединились запорожские казаки под командой Максима Железняка. Отряды подошли к Умани. Служивший у Потоцкого сотник Иван Гонта с казаками перешел к восставшим. Умань была взята, и пролилось немало крови.

Восстание захватило чуть не половину Подолии. Генерал Румянцев отправил против гайдамаков Московский карабинерный полк и донских казаков, предписал командиру Козловского пехотного полка, стоявшего в крепости Елисаветы, посылать партии для преследования гайдамаков.

Старооскольский пехотный полк находился сравнительно далеко от центра военных действий, но и ему было приказано вести поиск в окрестностях Ахтырки, ловить гайдамаков, буде окажутся, и беглых крестьян.

Случаи побегов весьма участились, как заметил Порошин по распоряжениям, поступавшим из канцелярии Украинской дивизии. Например, у полковника Черниговского полка Милорадовича бежало трое крепостных его людей — повар Федор, парикмахер Василий и кучер Гаврила, — и будто бы пристали они не то к гайдамакам, не то к запорожцам. Беглых велено искать и по изловлении вернуть господину. В приказе напоминалось также, что государыня строжайше запретила принимать в армию беглых крестьян, пусть бы и нужда в пополнении бывала, а брать только добрых людей, от помещиков отнюдь не скрывающихся.

«Если доберутся к запорожцам, их там не выдадут», — подумал Порошин, дочитывая бумагу.

При помощи русских полков поляки справились с повстанцами. Их вожди Гонта и Железняк попали в плен. Железняка судил русский суд, его наказали плетьми и отправили в Сибирь. Но в Ахтырке Железняк бежал от конвойных, однако был пойман и позже сидел в московской тюрьме. Ивана Гонту судили в Польше, и Потоцкий жестоко ему отомстил за Умань: сначала с него содрали кожу, потом отрубили поочередно руки и ноги, затем вырвали сердце, а тело разрубили на четыре части, четвертовали. Захваченных в плен гайдамаков поляки сотнями вешали во Львове и Каменец-Подольске.

Зверская расправа с побежденными в этой схватке повстанцами осталась в народной памяти. Рассказы о том, как польская шляхта убивала пленных гайдамаков, ходили между солдатами, и говорившие, как водится, ссылались на очевидцев.

Порошин слыхивал эти печальные повести. Под окнами его квартиры заезжий казак рассказывал писарям. — Да був я раз у Монастирищи: а за Монастирищем есть ями глибокии; то я став да й дивлюсь: шо б се за ями були? Коли ж иде старий чоловик.

— Дидусю! — кажу, — що оце за ями таки?

— А ти, — каже, — хиба не тутешний?

— Ни, — кажу, — я здалека, аж из Чигиринского повиту. — Оце ж, — каже, — ваши Чигиринские гайдамаки лежать. Тут их порубано аж девятьсот; и як навалили землею, то кровь из ям свистела в гору заввишки с чоловика! — Так-таки девятьсот? — спросил один из слушателей.

— А може, и тыща, кто их знает? Да сколько ни побили, а все казаков боялись. Писля гайдамаччини, як уже ляхи стали знов правити Вкраиною, то було на десять хат один ниж и одна сокира: боялись, щоб знов народ не збунтовавсь. Оце ввийде жовнир у хату: «А ти, мужику, схизматику! У тебя два ножи, галган, гайдамака!» Визьме — и пропало.

Офицерам и солдатам, служившим на юге России, было видно, что война приближается, — пограничные стычки учащались, перебежчики приносили сведения о подходе турецких войск, о заготовках фуража и продовольствия. Но для сановного Петербурга известия о войне явились неожиданными — ее не ждали, к ней не готовились. Формального объявления войны турки еще не прислали, но в Стамбуле русского посла Алексея Обрезкова они заключили в Семибашенный замок, после чего дожидаться бумажных уведомлений стало бессмысленно.

Так и рассудила императрица, поспешившая возгласить: «На начинающего бог! Бог же видит, что не я зачала; не первый раз России побеждать врагов…»